Гости бегут, ругаются, вино -- по колено, тысячные растения пропали, нижние стекла в оранжерее напором вина высадило, во дворе каскады полились... Что этот Бастахов себе убытку в одну секунду наделал, многими тысячами считать надо. А он хохочет и рад:
-- Понимаете-ли вы теперь меня? Я -- сверхчеловеческий человек белокурой расы!
Между тем у самого бородища черная-пречерная: Пугачев живой!..
Редко когда-либо я видала Адель такою веселою, как когда мы ехали от этого Бастахова назад в Питер. Значит, уж чисто ограбила человека,-- отвалил, не пожалел!
(Факт сей относится к 1895 году. Герой его умер лишь недавно в Ницце, в глубокой нищете, еще задолго до революции совершенно разоренный игрою. Существовал на жалкую пенсию, которую выплачивал ему игорный дом в Монте-Карло. 1928.)
XXIV
-- Фи!-- возмутился Mathieu le beau,-- какое дикое безобразие! Ох уж эта Москва!
-- Ну, знаете, и в культурном Петербурге не лучше... Еще не похуже ли?.. Есть такие фокусники-чудодеи, что Москве и не снились... Князь Мерянский, например... Не знаете?
-- Один Мерянский, Гриша, был со мною в Правоведении. Неужели он?
-- Нет, того звали, помнится, Валерианом... А у нас он был "вечным шафером" и "похитителем невест"... Ужасный был комедиант. Когда он меня заприметил в театре, то Рюлина с Аделью прежде чем нас свести, целых три дня учили меня, как и что надо, чтобы этому полоумному угодить. Знаете, и смешно было, и страшно. Сшили мне венчальный туалет, одели. А он, Мерянский этот, является как будто бы шафер -- везти невесту к венцу. С дорогим букетом, изящный такой, tiré a quatre épingles {Щегольски одет (фр.).}, но -- на лице -- трагический мрак. Хорошо. Полина Кондратьевна и Адель разыгрывают чувствительнейшую слезную сцену, словно, в самом деле, дочь и сестру венчаться провожают. В карете этот тип удивительный начинает обясняться мне в любви. Я возмущена: