А назавтра с ужасом вспоминает, чего она натворила и наговорила, плачет, просит прощения, валяется в ногах, с покорностью принимает брань и карательные генеральшины оплеухи. Пьянству своему Люция и сама была не рада и не раз умоляла Рюлину:
-- Ваше превосходительство, да запретите мне вовсе пить. Я знаю, что, ежели вы мне запретите, я вина в рот не возьму.
Но запрещать для Ркшиной было не выгодно. Главным образом, из-за доходнейшего клиента, капиталиста-промышленника Фоббеля. Этот угрюмый швед, горький пьяница и,-- черт его знает, то ли он был садист, то ли мазохист,-- предпочитал Люцию и Ольгу Брусакову всем остальным "рюлинским", как единственных, способных без плутовства "выдержать его марку". Ради него, главным образом, и терпела еще генеральша Ольгу Брусакову,-- иначе давно спустила бы ее с рук как подержанный товар, уже неприличный для первоклассной рюлинской фирмы.
В своем охотничьем домике за Лахтою Фоббель, вдвоем с Люцией или Ольгою либо втроем с обеими, пропадал иногда по несколько суток. Как проводились там дни и ночи, женщины не любили откровенничать даже пред подругами. Но за них красноречиво вопияли синяки и царапины, испещрявшие тела их. Впрочем, справедливость требует добавить, что и очень красивый, апостольски-бородатый лик Фоббеля, назавтра после лахтинских ночей, обычно забавлял питерский деловой мирок либо плохо закрашенным фонарем под глазом, либо расплющенным в лепешку носом. Швед находил эти маленькие неприятности нисколько не мешающими большому удовольствию. В числе брелоков, болтавшихся на его часовой цепочке, он носил, в драгоценной оправе, свой собственный зуб, выбитый какою-то лютою негритянкою в Сан-Доминго. Как же было лишить этакого зверя такой зверихи, как Люция?
XXX
"ПОДВАЛЬНЫЕ БАРЫШНИ"
1
Очень заметным, почти господствующим элементом в персонале рюлинских кабальниц были "подвальные барышни": тип, мало знакомый людям, чуждым былого петербургского быта.
"Подвальные барышни" -- это девье население катакомб, простирающихся под колоссальными зданиями разных правительственных ведомств и учреждений: дочери, сестры, племянницы швейцаров, курьеров, департаментских сторожей и тому подобной служилой мелочи.
Женская иерархия служилого Петербурга делилась на три нисходящие категории: 1) "наши министерские дамы" (начиная супругою министра и кончая женою начальника отделения, включительно); 2) "наши чиновницы" и 3) жены (и, конечно, дочери и сестры) старших служащих. Эта третья -- уже низшая каста, но все-таки какая ни есть, еще "каста". Подвальные же барышни развивались уже вне этой иерархии, во внекастовой бездне. Были даже не "прислугою ведомства", но лишь чем-то, семейно приписанным и числящимся "при" прислуге.