За полтора года после наших итальянских встреч Масарик сильно постарел и казался не очень-то здоровым. Но блеск стальной шпаги в глазах его как будто еще обострился, и еще тверже звучал его голос, когда он и здесь повторял свое:
-- Это ничего. Здоровье, потери - это ничего. Только делалось бы дело. А это ничего.
4
В Петрограде, под революционными громами 1917 - 1918 годов, мы с Масариком виделись мало. Раза два он заехал ко мне на короткое время. Два-три разговора по телефону. Написал статью для газеты, которую я редактировал. К русской революции он приглядывался с интересом и разочарованием верующего социалиста-идеалиста, на глазах которого безобразная практика опрокидывает вверх дном все теоретические устои и упования социалиста. Веру свою, как ученый политик, он, конечно, сохранил. Но ряд позднейших публичных выступлений с трибуны и в печати ясно показывает, какими горькими впечатлениями отравила его душу лжесоциалистическая, самозваная работа - оргия кровавой ленинской шайки.
Свиделись только спустя пять лет, но в каких, сказочно изменившихся, условиях!
Недавний австрийский изгнанник был главою свободного, молодого, могучего государства - боготворимый народом, борьбе за независимость которого он отдал всю свою жизнь. Культом своего Масарика чехи опровергли старое грустное правило, что "нет пророка в своем отечестве". За многие годы скитаний по белу свету я имел возможность наблюдать и ценить популярность многих "глав государства" и в монархиях, и в республиках. Но никогда и нигде не видал я более пылкой, чуткой, искренней и цельной любви народа к вождю, как в Праге у чехов - к Масарику. Он достиг самой редкой в истории удачи и награды, которой каждый деятель-патриот страстно желает, но получает ее разве из ста тысяч один.
Быть понятым и оцененным. Увенчаться тою благородною любовью своего народа, сознание которой для такого человека выше всех почестей и титулов.
И когда во дворце на Граде, в стенах, с которых глядели гордыми глазами мундирные и латные под порфирами Габсбурги и их великолепные жены, сидел я пред первым "паном президентом Чехословацкой республики" и смотрел в его оживленное, помолодевшее лицо, - я думал с умилением не о настоящем его величии и счастье, но о том, какую чащу колючего терновника должен был он продавить своим сухощавым телом старого борца-мученика, прежде чем добрался под сень нынешних победных лавров...
И когда я напомнил Масарику эти недавние, к счастию, уже пройденные и далеко позади оставшиеся тернистые пути, он весело засмеялся с мягким, ласковым светом в глазах, и из уст его вылетело прежнее, милое, так знакомое мне крылатое слово:
-- Это ничего. Главное, чтобы делалось дело. Это ничего!