Вопрос о выборе городского головы, так обостренный, именно, чрез to be or not to be {Быть или не быть (англ.).} Алексеева, был упрощен, разрублен, как гордиев узел, избирателем, на кого никто не рассчитывал, о ком никто не думал, не гадал, чьего вмешательства никто не чаял,-- смертью.
Доктора Рот, Сербский и Кожевников признали убийцу психически анормальным. Публика в первое время плохо этому верила, и -- хотя факт анормальности Адрианова давно уже несомненно доказал доктор Чечотт, и сам он сидит на положении неизлечимого в больнице св. Николая,-- иной раз, как случается слышать в разговорах, недоумевает и теперь. Уж очень как-то чудно подтасовались факты. Человек приходит убивать не куда-нибудь в частное место, а в место общественной деятельности Алексеева, в Думу; не когда-нибудь, а за час, за два до начала выборов, бурных, сомнительных, спорных, обостренных конкуренцией партий; стреляет не в кого-нибудь, а в главного героя этих выборов; заявляет, что личной вражды к Алексееву он не питает, что ему надо было кого-нибудь убить и он выбрал Алексеева.
-- Не держите меня,-- говорит он полицейским,-- я все равно не убегу; я сделал, что надо, и не стану скрываться.
Спокойно, не без рисовки, раскланивается с публикою, смущенной и озлобленной. Советует не делать обыска в его квартире:
-- Все равно все бумаги сожжены!
И, действительно, в печи адриановской квартиры находят массу пепла. Свидетели показывают, что Адрианов по целым дням шатался по думским коридорам, как бы присматриваясь и приуготовляя место для будущего преступления. В кармане его находят записку: "Прости, жребий пал на тебя!" Словом, все признаки предумышленности налицо. И публика, не соображая, что предумышленность предумышленности рознь, что больную, фиксированную на нелепой идее волю надо различать от воли злой, смущалась этими признаками и искала внешних объяснений факту. Сперва в убийстве Алексеева видели акт выборной агитации; потом от этого -- чересчур американского и, слава Богу, совсем уже не в русских нравах -- толкования перевели дело на почву политическую: объясняли его местью за участие Алексеева в качестве сословного представителя в одном из политических процессов недавнего прошлого, когда крутой московский голова подал голос за смертную казнь подсудимых. Потом прошел слух о какой-то старой романической истории. А Адрианов тем временем плел ни с чем несообразную и ничему неподобную чушь, ежеминутно меняя показания, прыгая мыслью от фразы к фразе, болтая, как попугай, фантастические бредни о каком-то электричестве, магнетизме. Я уже тогда высказывал мнение, что, всего вероятнее, это один из злополучных геростратиков, страдающих mania grandiosa {Мания величия (лат.). } на отрицательной почве. "Велика Диана Эфесская!" -- стало быть, надо сжечь ее храм. Остаюсь при таком мнении и теперь. Что внимание Адрианова фиксировалось именно на Алексееве, понятно. Он -- мещанин и мелкий домовладелец. О ком же больше толков и разговоров мог он слышать в своей среде, как не об Алексееве? И толков, конечно, не в пользу последнего, так как многие из начинаний и улучшений алексеевского городского хозяйства ложились на домовладельцев, хотя временным, но тугим гнетом, и интересы частные, по теории "своя рубашка ближе к телу", ожесточались, восставали за себя и грызлись зуб за зуб с интересами общественными. Алексеев, городской голова... эти слова обратились в бич для памяти полоумного, уже охваченного инстинктами à la bête humaine {Вроде животного в человеке (фр.).}, уже успевшего проникнуться неодолимым тяготением к убийству. Берет он газету -- Алексеев; сидит в трактире -- Алексеев; дома -- только и толку, что Алексеев, Алексеев, Алексеев; одни хвалят Алексеева, другие ругают; все из-за Алексеева горячатся, никто к нему хладнокровно не относится. А у полоумного руки зудят:
-- Коли необходимо мне кого-нибудь убить, сём-ка я пришибу именно этого героя толков целой Москвы!
И безумный человек идет и безумно стреляет, сам не понимая, зачем... И другим клянется:
-- Вам никогда не понять цели, ради чего я должен был это сделать...
У Винслова, Лемана, Гризингера, Крафт-Эббинга и других судебных психиатров вы найдете много Адриановых. Все они, сперва влюбившись в безумную идею преступления, потом сосредоточивали ее на каком-нибудь выдающемся деятеле, и уже не могли от нее отвязаться, пока не удовлетворяли голосу своей мании. Это -- еще с пресловутого маршала Gilles de Rais, основателя легенды о "Синей Бороде", который -- в предсмертном письме своем королю Карлу VII,-- раскаиваясь в ряде отвратительных преступлений, признавался, между прочим, что покинул королевский двор исключительно, чтобы победить мучившее его сверхсильное искушение убить дофина и осквернить его труп. Яркие имена привлекают к себе нравственное зрение этих несчастных и гипнотизируют их точно так же, как светлые предметы гипнотизируют зрение физическое.