-- Да кто же? как? когда? где?..
Прямо -- точно обухом потемени!.. Я не был знаком с Алексеевым лично, кроме как поклонами, но интересовался им больше, чем кем-либо другим в Москве... И вдруг его убили... зачем? за что? Я поворотил извозчика и помчался в Думу. Толпа народа: шумят, спорят, разводят руками... Кто-то выходит, глаза заплаканы, говорит:
-- Умирает...
Встретил знакомых репортеров,-- рассказали, как было дело. Ясно: застрелен без надежды на выздоровление... Толпа хмурилась, гудела и недоумевала.
На сердце у всех было нехорошо. Я отправился на телеграф и по дороге думал о покойном,-- потому что, хотя он еще дышал, но, несомненно, был уже зарегистрирован покойным,-- Алексееве; о том, что его убили в марте; что месяц март -- самый несчастливый для талантливых и полезных людей, работающих на общественной ниве... "Цезарь! Ид Марта берегись!"
Алексеев умер. Умер, застреленный в самом сердце Москвы, которую он так любил, которой так много благодетельствовал, за которую так долго лил он свой трудовой пот, а потом и кровь пролил. Умер -- в здании, им же сооруженном; в новой Думе, в центре новой Москвы, им начатой, им созидаемой. Если бы пред кончиною у Н.А. Алексеева хватило силы взглянуть из окон его смертного покоя на сиротевшую Москву, он мог бы почти с таким же правом, как древний римлянин, воскликнуть:
-- Я застал ваш город деревянным, а оставляю его каменным...
Алексеев умер смертью настолько неожиданною, нелепою, почти сверхъестественно дикою, что я, подобно большинству москвичей, долго не мог опомниться от впечатления ужасного события -- преступления или полоумной случайности,-- так, правду сказать, и не решило нам толком следствие, и приходится навсегда оставить совершившееся в разряде просто "событий".
Умер в то самое время, когда решался вопрос, быть или не быть ему впредь сердцем сердца России, когда он готовился в четвертый раз стать на выборную очередь. Выборы ждались жестокие: на кандидатуре в гласные Н.А. Алексеев прошел всего пятьюдесятью четырьмя голосами. Против него была сбита большая оппозиционная партия, сильная не настолько, быть может, чтобы своротить вовсе напрочь алексеевское влияние, но все-таки способная отравить торжество "непогрешимого" головы своим многоголосым протестом, компрометировать оценку его общественной деятельности обилием черных шаров. Москва ждала с глубоким и живым интересом большой междоусобной войны на баллотировочных шарах.
Говорили, будто гордый глава московского городского хозяйства собирался сам сложить с себя свои обязанности и, как острили, "удалиться в слободу Александровскую".