Онъ пытливо воззрился въ лицо Мурада, а тотъ, при словѣ "писать", почувствовалъ себя на днѣ пропасти: для него, безграмотнаго удальца-налета, перо и бумага были оружіемъ -- куда! и не сравнить! -- страшнѣе казачьихъ берданокъ. Судья, все съ тѣмъ же вопросительнымъ взглядомъ, провелъ рукою по своему горлу: было, дескать? Мурадъ виновато опустилъ голову.
-- Сколько? -- спросилъ судья.
-- Двухъ всего... -- былъ сокрушенный отвѣтъ.
-- Гм... однако!
Во взорѣ судьи засвѣтилось нѣчто, похожее на уваженіе.
-- Русскіе были?
-- Нѣтъ, господинъ, армяне...
Опять долгое молчаніе, опять сухая рука съ крашеными ногтями ласкаетъ огненную бороду.
-- Намъ о тебѣ будутъ очень много писать.
Дно пропасти подъ ногами Мурада углубляется на цѣлую сотню саженей.