-- Господинъ! -- кричитъ онъ и валится въ ноги, -- неужели вы меня выдадите невѣрнымъ?
-- Гм...
Мурадъ колотится лбомъ о каменныя ступени крыльца, цѣлуетъ коверъ, на которомъ сидитъ судья, тянется къ его туфлѣ.
-- Гм...
Мурадъ вспоминаетъ, что у него за пазухою есть мѣшочекъ съ десяткомъ русскихъ золотыхъ и парою дорогихъ перстней, снятыхъ съ убитаго купца-армянина. Онъ вынимаетъ свои сокровища и, -- съ полною готовностью претерпѣть, въ твердой увѣренности, что такъ и слѣдуетъ, что иначе быть не можетъ, -- повергаетъ ихъ къ стопамъ судьи.
-- Гм... -- слышитъ онъ уже болѣе ласковое, почти отеческое мычаніе, -- видишь ли, сынъ мой: не въ обычаѣ нашемъ выдавать невѣрнымъ своихъ единовѣрцевъ и одноплеменниковъ; къ тому же ты щедръ, вѣжливъ, понимаешь, какъ надо обходиться съ людьми высокопоставленными. Но, сынъ мой, эти проклятыя невѣрныя собаки въ дѣлахъ, подобныхъ твоему, бываютъ ужасно настойчивы. Поэтому -- чтобы не подвергать себя опасности, а насъ непріятности тебя выдать -- сдѣлай, сынъ мой, милость: пропади куда-нибудь въ тартарары... Открыто твоего присутствія въ городѣ мы не желаемъ, но живи, сколько хочешь! А если будутъ намъ писать изъ Эривани, отписаться будетъ наше дѣло. Не знаемъ, молъ, такого, не видали, не слыхали, не понимаемъ, о комъ вы говорите, -- ищите, коли можете, у себя, а у насъ нѣту...
-- Господинъ! Богъ помянетъ доброе дѣло твое на послѣднемъ судѣ!
-- Но! -- лицо и голосъ судьи дѣлаются строгими. -- Если ты вздумаешь продолжать здѣсь свои шалости... знаешь?
-- Очень хорошо знаю, господинъ.
-- Я велю обрѣзать тебѣ носъ и уши, потомъ тебя засѣкутъ плетьми до полусмерти, а наконецъ, уже полумертваго, повѣсятъ.