-- Сомневаюсь, чтобы вышло из этого что-нибудь путное, но... подумаю... доброй ночи.
-- До свиданья... А подумать -- подумай... и советую: скорей!..
"Вот оно! -- снова стукнуло где-то глубоко в мозгу, когда Симеон, мрачный, выходил от Эмилии Федоровны и на глазах козырявших городовых усаживался в экипаж свой.-- Вот оно! Где труп, там и орлы..."
С унылыми, темными мыслями ехал он унылым, темным городом, быстро покинув еще шевелящийся и светящийся центр для спящей окраины, будто ослепшей от затворенных ставен... На часах соседнего монастыря глухо и с воем пробило час, когда, поднимаясь в гору, завидел он издали в дому-казарме своем яркое окно, сообразил, что это комната Матвея, и, приближаясь, думал со злобою, росшею по мере того, как росла навстречу сила белого огненного пятна: "Жги, жги ацетилен-то, свят муж!.. Горбом не заработал, не купленный. О отродья проклятые! Когда я только вас расшвыряю от себя? Куда угодно... только бы не видали вас глаза мои, только бы подальше!"
VI
За окном, позднее освещение которого так возмутило Симеона Бермятова, происходил между тем разговор странный и лукавый... Гости давно разошлись. Иван со слипшимися глазами и Зоя, громко и преувеличенно зевая и браня Аглаю, которая не возвратилась с десятичасовым поездом и, стало быть, заночевала в дачном местечке у знакомой попадьи, распростились с братьями и пошли по своим комнатам спать. Остались вдвоем Матвей, севший к столу писать письма, да Модест -- он лежал на кровати Матвея под красивым пледом своим и, облокотясь на руку, смотрел на согнутую спину брата горящим взглядом, злым, насмешливым, хитрым...
"Так в ложку меня? В ложку Пуговочника по тринадцати на дюжину? Не годен ни на добро, ни на яркое зло? Ни Богу свеча, ни черту ожог? А вот посмотрим..."
И он лениво окликнул:
-- Матвей!
-- Что, Модя?