-- Как тебе понравилась нынешняя аллегория остроумного брата нашего Симеона Викторовича, иже дан есть нам в отца место?
-- О Рахили?
-- Да.
Матвей повернулся на стуле, держа перо в руках, почесал вставочкой бровь и серьезно сказал:
-- Я думаю, что, хотя он, по обыкновению, говорил в грубом практическом смысле, но символ удачен, может быть, расширен, одухотворен... и, в конце концов, Симеон в своем обобщении прав...
-- Я того же мнения.
Модест закурил и нагнал между собою и Матвеем густой полог дыму.
-- Этот спор, -- сказал он серьезно, -- у нас, как водится, соскочил на общие места, и за ними тоже, как водится, все позабыли начало, откуда он возник... Ты вот все со Скорлупкиным возишься...
-- Да, -- грустно вспомнил огорченный Матвей, -- бедный парень... грубо и безжалостно мы с ним поступаем...
-- Ну, положим, и дубину же ты обрящил, -- скользнул небрежно аттестацией Модест, закутывая правою ногою левую в плед.-- Знаешь, что я тебе предложу? Пригласи меня на помощь. А? Отдай своего протеже мне. Я его тебе обработаю -- даю слово... в конфетку! Право!