-- Но покуда Иван-Дураково царство не наступило и земля не залита океаном неблаговоспитанности...
Матвей проницательно смотрел на брата и говорил:
-- Что ты, что Симеон -- странные люди. Вы оба на ближних, как на пешки, смотрите, которые будто для забавы вашей сделаны, для шахматной игры, и каждого вы принимаете именно с этой точки зрения: на что он годится? Не сам по себе на что годится, а вам, вам на что годится? Как бы в него сыграть?
"Скажите пожалуйста?! -- думал в дыму изумленный и несколько даже сконфуженный Модест.-- Матвей Блаженный характеристики закатывает... Вот и не верьте после этого в прозорливость юродивых! Преядовито в любимую точку попал, шельмец, да еще и жалеет..."
Размахал дым рукою и заговорил:
-- Если ты сам не хочешь обратить Григория Скорлупкина в карандаш свой, то уступи его мне...
Матвей отрицательно покачал головою.
-- Не хочешь? Но ведь кто-нибудь же да сделает из него свой карандаш? Ты знаешь: res nullius cedit primo occupante {Ничья вещь принадлежит тому, кто первым ее захватит (лат.).}.
-- Я не могу ни уступать живого человека, ни задерживать его при себе. Но я не скрою от тебя, Модест, что я был бы очень огорчен, если бы Григорий оказался каким-либо случаем под твоим влиянием.
-- Да? Мило и откровенно! Почему?