-- Нет, нет, -- в невинности душевной поспешил успокоить его Матвей, -- ты напрасно боялся и обособлял себя... Таких сейчас множество, бесконечное множество...
"Молчи! -- едва не крикнул ему Модест, чувствуя судорогу бешенства в горле и видя зеленые облака, заходившие перед глазами. Но вовремя сдержался, перевел злобный окрик в кашель и, прикрыв лицо рукавом, будто от яркого света лампы, слушал, притаясь, и думал во внутреннем кипении, будто в нем с каких-то органов самолюбия заживо кожу снимали.-- Везет же сегодня мне... разжалованному Мефистофелю... ну-с, дальше?" -- думал он.
А Матвей говорил:
-- Я уверен, что, какие бы нехорошие вещи ты ни говорил -- быть может, иногда ты их даже делал, -- это в тебе не твое главное, это -- сверху, это -- не ты...
-- Я не я, и лошадь не моя! -- презрительно бросил Модест, притворяясь, будто согласен.
-- Ты можешь вовлечься во что-либо отвратительно грязное, сальное, унижающее твою человечность. Но я уверен: если бы случай или чья-либо злая воля поставили тебя лицом к лицу с конечным грехом и злом...
-- Чья-либо?-- усмехнулся Модест.-- А не своя собственная?
-- Твоя собственная воля никогда тебя на такой конец гибели не приведет.
Модест круто повернулся носом к стене.
-- Ну, конечно! -- пробормотал он.-- Где же мне... Пеер Гинт! Ну-с, так лицом к лицу с конечным грехом и злом..