-- Честно и целомудренно...
-- О, что касается целомудрия, то, раз я предлагаю свои услуги, мое дело и блюсти результаты, -- усмехнулся Модест.
Матвей опять не обратил внимания на двусмысленность его слов и говорил с горящими глазами:
-- Не надо налагать на себя оковы, обманываться нерушимостью обязательств и клятв. Человек должен быть свободным и другого человека свободным же оставлять. Пусть отношения будут не связаны и правдивы. Как бы они ни были худы, все же лучше обманов предвзятости. Отойти от человека с разбитым сердцем -- больно. Отойти с сердцем, облитым помоями лжи, ужасно, грязно, жестоко...
-- Повторяю тебе: доверь эти отношения мне -- и я устрою их в лучшем и красивейшем виде, в каком только они возможны... Что, в самом деле! Надо же и мне когда-нибудь сделать так называемое доброе дело... И вот что, Матвей: я хотел бы, чтобы, во-первых, этот разговор наш остался между нами...
Матвей согласно кивнул.
-- Во-вторых, чтобы вся эта наша, так сказать, антреприза была предоставлена исключительно мне и даже ты сам не подавал бы вида, что о ней знаешь, -- не только другим... ну, Виктору хотя бы... Ивану, Симеону, Зое... но и самой Аглае, самому Григорию... понял? Обещаешь? Покуда, словом, они сами с тобою не заговорят... Понял?
-- Я понял, но зачем тебе это? Я не люблю тайн... У меня их нет...
-- Затем, чтобы предрассудки и глумления не окружили моего плана с первых же шагов... Он, план мой, пойдет по очень тонкому канату и вразрез со взглядами и мнениями многих, если не всех... Мы говорили о демократическом браке. На словах-то и в отвлеченном представлении восхвалять его -- много мастеров и охотников. Но -- когда "угодно ль на себе примерить?", когда демократический брак становится вдруг конкретною возможностью в твоем собственном доме, -- тут, брат, нужно вот такое истинно реальное отречение от предрассудков, как у нас с тобою... Не то что боярин Симеон, но даже офицер Иван, на что смирен, и тот, может быть, против нас на стену полезет...
-- Ты прав.