Она бросилась ему на шею.
Он целовал ее, с усмешкою покачивая красивой татарскою головою, -- смущение совести уже прошло, неожиданный "сюрприз" начинал казаться забавною удачей.
-- Миленький... миленький... жизнь моя... никого так... никогда...
Он сделал серьезное лицо и, с важностью вздыхая, сказал:
-- Ты удивительный человек, Пиша... клянусь тебе: удивительный... То, что сделала ты для твоей Соломониды, это...
Он поискал слова, но больших слов не было в его сухой маленькой душе, -- и он для самого себя неожиданно рассмеялся:
-- Но -- какая же ты... извини... дурочка, Пиша! Разве можно так любить? На жертву себя отдавать? Юродивое что-то... Глупо, душа моя!
Она, блаженно улыбаясь, ловила поцелуями его руки и лепетала в трогательной радости, смеясь:
-- Глупо, миленький... дура я, сама знаю, что дура... Только теперь мне все равно... Хоть до гроба...
Посмотрел он на нее, и самодовольное чувство наполнило его душу от догадки, как глубоко и цельно покорено им это восторженно мятущееся, странное, влюбленное существо с глазами-небесами, какая драгоценная и многообещающая собственность неожиданно свалилась в жизнь его в этой девственной рабе...