И тотчас же почувствовал в себе мужчину, хозяина и закомандовал:
-- Н-ну, Пишок, марш... покуда не поймали!
Как тень, исчезла она, в последний раз осветив его синими очами...
А он, довольно улыбаясь, лег на спину, выкурил папироску и, засыпая, думал: "Курьезное приключение... А девица маньифик {Очаровательна (фр.).}. Лето проведем не без приятности... А сестрица эта у нее, должно быть, ше-ельма... Надо будет посмотреть..."
За утренним чаем Виктор Андреич Сарай-Бермятов с раздражением говорил супруге своей Ольге Львовне:
-- Вот говорят: Евсей не пьет... Редко, да метко! Сегодня -- можешь представить -- вхожу в камору: лежит, чудовище, на диване, совсем одетый, но босой, а сапоги надеты вместо ног на руки -- можешь представить, как хорош!.. Окликаю: молчит... Заглянул ему в рожу: зеленый, как лист, а вместо глаз -- жернова какие-то кровавые... Смотрит мне в глаза и -- не узнает... Уж мы с письмоводителем кое-как откачали его под насосом...
А вечером того же дня Епистимия была и обрадована, и испугана, и осчастливлена, и до глубины сердечной потрясена. Убирала она после господ с вечернего стола, вдруг вошел Евсей и, не говоря ни слова -- впервые за шесть лет, -- низко и глубоко ей поклонился... И, когда она глядела на него с таким испугом, что позабыла даже ответить на поклон, Евсей протянул руку и сказал:
-- Не держите на меня сердца, сестрица, отпустите, в чем был против вас неправ...
И вспыхнула Епистимия, поняв, что он все слышал и знает. И стало ей жалко, странно, тоскливо, стыдно, душно. Но по глазам Евсея вдруг догадалась она, что в нем молчит судья и только кается в своей ошибке честный виноватый. И, низко нагибаясь к серебру на столе, с благодарным достоинством отдала она поясной поклон и со степенною важностью ответила:
-- Не в чем мне вас прощать, Евсей Авксентьич, -- вы меня, если чем согрубила, простите.