-- Не хочу я от него интереса, -- угрюмо твердит Епистимия, темнея синими глазами, -- люблю его, и все... Был бы он ко мне по-прежнему хорош, а интереса от него не жду... Не интересанка.
Немка затягивается толстою папиросою, которую сама свертела своими желтыми пальцами, и хладнокровно повторяет:
-- Ты дура. Я тебя учу не на тот интерес. Если хочешь, чтобы он тебя любил, ты должен быть для него интересной, чтобы он не был от тебя скучный, -- да! Что ты красивый -- думаешь, это все? Я старый и некрасивый, но, когда хочу, отбиваю любовники на девушки, красивые, как ты. Потому что они не знают интересовать мужчину, а я знаю интересовать. Ты думаешь: благородный господин -- мужик? Извозчик? Артельщик? Благородный господин имеет разные примеры, его надо забавлять...
И узнала тут Епистимия о таких вещах, возможность которых никак не вмещалась в ее провинциальную, честную голову.
-- Этого быть не может, -- защищалась она, -- это вы нарочно шутите надо мною, потому что я глупая...
Но немка принесла ей фотографические карточки, секретные книжки...
Выйдя из приюта, Епистимия, конечно, нашла Симеона уже с другой женщиной. Но, видно, права была немка, и помогла Епистимии подлая приютская наука. Опять вошла Епистимия в милость у повелителя своего.
-- Да ты -- совсем другой человек стала! -- говорил Симеон.-- С тобою презабавно... Откуда что взялось?
-- Москва научит, -- отвечала Епистимия, блаженствуя от ласковых слов любимого человека, но еле слыша их сквозь мрачный стыд унижений, которым она подвергалась.
-- Молодец девка, что взялась за ум... Вот если бы ты еще ревновать разучилась... Глупая, пойми! Ведь ни жениться на тебе, ни жизнь с тобою навсегда связать я не могу... Что же тратить на ревность короткие дни, которые нам осталось быть вместе? Черт возьми, проведем время в радости... Бери пример с меня: разве я тебя ревную?