"Веселый мудрец! Если бы тебе удалось собрать сюда глупости даже всего мира, поверь: все их перетянет тяжесть глупости потерять время, которое ты употребил, чтобы их собрать..."
Доволен афоризмом остался Лаврухин или нет, неизвестно, но тонкость того обстоятельства, что Вендль отчитал его на языке, не доступном губернскому обществу, он оценил весьма и стал относиться к старику с большим вниманием.
Когда Вендль по смерти старого лаврухинского управляющего рекомендовал Ивану Львовичу пригласить новым Симеона Сарай-Бермятова, Лаврухин с изумлением воскликнул:
-- Что я слышу?! Я, кажется, должен записать в альбом первую глупость Адольфа Вендля?
-- Можете,-- отвечал старик,-- но не ранее чем через год.
Конечно, и Симеон прошел через обычные лаврухинские глумления, включительно до милого предложения -- красть, но в меру... ха-ха-ха! Не зарываться... иначе... ха-ха-ха... в Сибирь упеку, хоть вы мне и родня... ха-ха-ха!
-- Сколько же именно я могу красть?-- спокойно спросил Симеон.
Лаврухин этою неожиданностью был сбит с позиции, но самолюбие не позволило спасовать.
-- Мне кажется, любезнейший племянник -- ха-ха-ха! -- что в таких щекотливых вопросах -- ха-ха-ха! -- решает только своя рука владыка... ха-ха-ха!
-- Нет,-- еще спокойнее возразил Симеон,-- я в деловых отношениях своей руки владыки не признаю. Надо обусловить. Вы предложили мне жалованье -- две тысячи рублей в год. Этого мне по бюджету моему мало. Вы так любезны, что предлагаете мне добирать дефицит кражею. Я согласен. Так вот -- сколько же вы разрешаете мне красть?