-- Я -- семьянин по натуре. Настолько люблю семью, что до сих пор не смел приближаться к ее святыне. А между тем я мечтаю о женитьбе с восемнадцати лет. И в университете, и после... всегда! Об этакой, знаешь ли, простой, красивой, дворянской женитьбе по тихой, старомодной любви, которая теплится, как лампадка пред иконой.
-- Да, -- усмехнулся Вендль. -- Это хорошо, что ты наследство получил. В наше время подобной лампадки без пятисот тысяч не засветишь.
Симеон не слушал его иронических a parte {Слова, обращенные не к собеседнику, а как бы про себя, в сторону (ит.).}. Гладя и лаская любезный шкаф свой, он задумчиво говорил, глядя в полировку, как в зеркало:
-- Странна моя судьба, Вендль. Я -- семьянин, а к сорока годам пришел старым холостяком. Всю жизнь я маялся, как добычник, по ненавистным городам, а ведь я весь человек земли. С головы до ног -- барин. Хозяин. Усадебник.
-- Идиллии жаждешь?
Симеон одобрительно склонил голову.
-- Да, чего-нибудь вроде семьи Ростовых из "Войны и мира" или хоть Левиных в "Анне Карениной".
Вендль с усмешкою возразил:
-- Боюсь, мой друг, что в усадьбе Левина сейчас стоит усмирительный отряд, а клавесин Наташи Ростовой перепилен пополам пейзанами во время аграрного погрома.
Но Симеон продолжал мечтать -- и даже лицом прояснел.