Но так как Иван Львович настаивал, то высказалась, что она бы старого завещания не уничтожила: пусть Симеон Викторович думает, что он наследник, и не злобится, но старается, а на Васеньку действительно будет хоть какая-нибудь острастка. Но так как в животе и смерти Бог волен, то на случай внезапной кончины своей Иван Львович должен составить новое завещание, но тайно -- так, чтобы о нем не знали ни Вася Мерезов, ни Симеон Сарай-Бермятов, и поручить его на хранение нотариусу, в банк либо вообще верному человеку...
Иван Львович замотал головою и решительно сказал:
-- Тебе. Держи у себя, а после смерти моей передашь Василию... Пусть знает, какая он против меня, старика, был свинья.
Самое трудное теперь было составить завещание -- так как предшествующее было нотариальным, то и это, его отменяющее, должно было быть нотариальным же,-- в секрете от Симеона. Для этого старик Лаврухин услал Симеона в Казань продавать принадлежащий ему дом. А когда Симеон возвратился, у Епистимии в сундуке лежал документ, по которому лаврухинские капиталы опять переходили главною своею массою к Васе Мерезову; ему же, Симеону Сарай-Бермятову, в вознаграждение понесенных им трудов Иван Львович завещал пожизненную пенсию в 3750 р. в год. Самой Епистимии Иван Львович записал не весьма щедро -- всего тысячу рублей единовременно. Ей было все равно, хоть и ничего не оставляй: сознательно отдавая в ее руки документ, Иван Львович бессознательно отдал в ее же руки и судьбу обоих своих наследников -- и Василия, и Симеона.
"Оба вы тут подо мною, мои голубчики,-- думала она, посиживая худым, костлявым телом своим на крышке сундука.-- Чем хочу, тем обоих и оберну".
А Вася Мерезов все метался за границею по следам своей обольстительницы. И не было о нем ни слуху, ни духу.
А три месяца спустя по написании того завещания, которое лежало теперь под крышкою Епистимьина сундука, в ночь с 31 августа на 1 сентября вторичный припадок грудной жабы задушил Ивана Львовича Лаврухина. И так как отменяющее завещание осталось спокойно лежать под крышкою Епистимьина сундука, то Симеон Викторович Сарай-Бермятов сделался капиталистом, а перед Васею Мерезовым насмешливо осклабила рот свой нетерпеливо поджидавшая нищета.
Не сразу все-таки дались Симеону Викторовичу лаврухинские капиталы. Если сам Мерезов оказался достаточно беспечным, чтобы затеять процесс, то нашлось довольное число бедных родственников, к тому охочих, в расчете не столько его выиграть, сколько сорвать отступного. Но не на таковского напали. В тяжких усилиях завоевав свое достояние, суровый победитель держался, будто когтями железными, за каждую копейку. По смерти дяди он до разрешения всех споров по наследственному имуществу переехал из лаврухинских палат в старый сарай-бермятовский дом. Созвал на жительство братьев и сестер, которые за время его похода за золотым руном успели все вырасти во взрослых людей,-- одна Зоя еще оставалась на положении подростка. И тогда-то сложился тот быт, который в доме Сарай-Бермятовых застало начало этой повести.
Претензий против Симеона выставлено было множество -- даже Вася Мерезов не устоял против соблазна атаковать его через какого-то более веселого, чем толкового адвоката. Но кончались эти претензии без процессов, встречаясь с определенным правом наследователя, уничтожавшим всякую спорность. Так прошло полтора года до того дня, когда Вендль поздравил "Симеона Победителя" со счастливым окончанием всех хлопот и Симеон гордо принял поздравление.
Что такое человеческая молва?