Звонок.
Это Гришутка вернулся. Эк его носит, полуночника! Вот я тебя, пострела.
Набрасывает платок на плечи и идет, тощая, худая, желтая, из темного чулана сквозь рассветные, солнцем розовые комнаты отворить племяннику. И хотя бранные слова на устах ее, но радостною ласкою наполнились -- сами синие, как синее утро,-- прекрасные глаза.
-- Недурен сокол! Ты это где же бражничал до белого утра?
-- Какое -- бражничал, тетенька. Всю ночь просидели на Завалишинской станции... барышня Аглая Викторовна, Анюта, горничная, и я... Поезда ждали... Между Завалишином и городом крушение произошло... Уж мы ждали, ждали... С девяти часов вечера, тетенька, до двух пополуночи... Страсть!
Григорий весел, счастлив, возбужден. Епистимия смотрит на него с материнским восторгом.
И то, что он говорит, радует ее, кажется хорошим предназначением.
-- Так ты говоришь,-- улыбается она,-- трое вас было? Аглая Викторовна, Анюта и ты?
-- Аглая Викторовна, Анюта и я... Устали -- беда... Подвез я их на извозчике к дому, на соборе половину четвертого било... Мне -- что, а у Аглаи Викторовны глаза слипаются, а Анюта, как пьяная, качается, носом клюет... Уж я ее держал, чтобы не свалилась с пролетки-то...
Долго рассказывает Гришутка свои приключения, пока и его не берет сон и не гонит в свой мезонинчик -- отдохнуть хоть два-три часа перед тем, как идти отпирать магазин.