Аглая пожала плечами.
-- А только и остается, что разделиться,-- сказала она.-- Разделиться и каждому жить своею жизнью, за свой страх.
-- Что ж?-- подумав, согласилась Епистимия.-- И то дело не худое. Теперь вы все имеете свой достаток. От дядюшки -- кому хлеба кусок, кому сена клок.
На белом стройном лбу Аглаи мелькнула, как зарница, морщинка, выдавшая уже привычное, не в первый раз пришедшее раздражение не охочего раздражаться, кроткого человека, доведенного до того, что даже он начинает терять терпение.
-- Так -- тянет он, Симеонтий наш,-- сказала она с откровенною досадою.-- Тянет, не выделяет.
-- Аглаечка, да ведь до совершеннолетия нельзя!
Но Аглая уже оживленно и все с большею досадою говорила:
-- Я полного выдела и не прошу. Я на дядины деньги не рассчитывала. Они с облака упали. Жизнь свою загадывала без них. Стало быть, могу ждать их, сколько Симеон пожелает. А просто -- пусть из дома отпустит, на свою волю,-- вон как Виктор живет.
Епистимия неодобрительно качала головою.
-- Обидно ему, Аглаечка,-- заступилась она.-- Вы барышня. Вам в меблированные комнаты съехать -- люди скажут: видно, брат-то -- не сахар. Выжил сестру из дома в номера.