-- Вы, Аглаечка, и теперь много трудитесь. Вами дом держится.
Аглая пренебрежительно отмахнулась.
-- Какой это труд. Так -- время суетой наполняю, чтобы тоска не брала.
Епистимия, не сводя с нее глубоких синих очей своих, заговорила вкрадчиво, примирительно:
-- Ну вот, братец надумается, женится -- станете на свои ножки, попробуете своего хлеба.
Аглая согласно склонила пышноволосую темную голову.
-- В этом-то я уверена, что, как только он женится, всем нам укажет двери. Он об аристократке мечтает. На что мы ему тогда?
Епистимия подвинулась к ней еще ближе и не без волнения зашептала, положив ей на колено худую свою, испещренную синими жилами и все-таки еще красивую, с длинными, цепкими пальцами руку:
-- Если разойдетесь с братом, то нас не забудьте, Аглаечка. Не обойдите нашей хаты. Люди мы простые, звания ничтожного, но живем, слава Богу, чистенько. Достатками не хвалимся, а крыша над головою есть и хлебца жуем вволю, да еще и с маслицем. Безвременье ли переждать, беду ли перебедовать -- незачем вам в чужие люди идти,-- у нас для вас квартирка всегда готова.
Аглая с мягкою растроганною улыбкою положила свою руку на ее.