-- То, что нехорошо: какая она нам с тобою Эмилька? Не сломаешь язык назвать и Эмилией Федоровной.
-- Очень надо! Не велика пани. Обыкновеннейшая помпадурша из сочинений Щедрина.
-- Уж этого я не знаю, из каких она сочинений, но только Воздухов вылетел из-за нее со службы по телеграмме из Петербурга. А потом едва укланяли ее, чтобы генерал-губернатор простил, оставил его в пределах губернии. А Воздухов был не тебе чета: податной инспектор, со связями, свой дом...
Учитель Протопопов взглянул на жену со снисходительным презрением к ее бабьему робкому разуму и возразил:
-- Сравнила! Воздухов гулял перед ее окнами в пьяной обнаженности и с мандолиною через плечо спел ей испанскую серенаду. Это публичный скандал, и притом было среди белого дня. За это, брат, кого угодно. Каков ни есть наш город, но голым ходить по улицам и на мандолине бряцать податному инспектору не полагается... А я что же? Я -- в четырех стенах...
-- А вот подслушает кто-нибудь -- так и будут тебе стены.
-- Федосья, что ли, донесет?
-- А то нет? -- зловеще кивнула госпожа Протопопова с лысоватым пробором бурых и жиденьких волос своих. -- Акцизный Федоров через кого в политике увяз? Катька, горничная, любовника-сыщика имела. Ну, и обличил.
-- Ну, там политика... А я, кажется...
-- То-то... кажется! -- со вздохом заключила учительша, отходя от окна, так как интересный экипаж уже исчез из виду за углом, и вновь подбирая на колени обиженного кота своего.