А Симеон все хохотал, даже необычно красный стал от смеха и слезы вытирал на глазах, а в передышках говорил, трясясь всем телом и вместе тряся тяжелые кресла, за спинку которых держался теперь обеими руками:
-- Ты дура... Ах, дура!.. Вот дура!..
И, к ужасу своему, Епистимия под смехом его в самом деле чувствовала себя дура дурою -- с головою, пустою от мыслей, с сердцем оробевшим, оставшимся без воли... будто на дно какое-то, бессильную, спустил ее и потопил этот смех, разливаясь над нею глумливою волною.
-- Вряд ли,-- пробовала она, тонущая, барахтаться, всплыть со дна.-- Вряд ли я дура, Симеон Викторович. Не надеюсь быть глупее других.
Но он перебил ее весело, победительно, небрежно:
-- Нет уж -- это ты надейся! Ты дура. Напрасно ты вчера боялась, что я тебя бить стану. Надо было не мямлить, а прямо сказать -- вот как сегодня. Мы повеселились бы и разошлись. Ты смешна. Ах, если бы ты только могла сейчас себя видеть, какая ты, душа моя, дура и до чего ты, Пишенька моя любезная, смешна!..
-- Не заплачьте с большого смеха-то,-- огрызнулась она, с отчаянием чувствуя, что говорит это напрасно, себе во вред и лишь к новому смеху Симеона, что это именно то, чего ей сейчас, разбитой и посрамленной, не следует говорить...
А он и впрямь опять так и залился, восклицая:
-- Нет, какова?! Вообразила, будто настолько запугала меня нелепым документом своим, что я даже жениться на ней способен!
Как радостная молния, вспыхнули в ушах Епистимии эти неожиданные слова. У нее даже дыхание захватило.