"Ага, голубчик! Вот куда тебя метнуло! -- быстрым и злорадным вихрем полетела оживающая мысль.-- Ну, значит, врешь: ничего еще не пропало -- напрасно ты грохотал! Не я тебе дура, а ты предо мною в дураках останешься".
И впервые за все время разговора подняла Епистимия на Симеона синие глаза свои и, честно глядя, честно, по искренней правоте сказала:
-- Откуда вам в ум взбрело? И в мыслях ничего того не имела.
Но он дразнил:
-- Ловко, Пиша! Новый способ выходить в барыни! Епистимия Сидоровна Сарай-Бермятова, урожденная... как, бишь, тебя? Ха-ха-ха!
Но ее все это уже нисколько не трогало. Чем более сбивался Симеон на свой ошибочный, воображаемый путь, тем крепче и надежнее чувствовала она новую почву под своими ногами, тем злораднее готовила позицию для нового сражения... И, выждав, когда Симеон, устав издеваться, умолк и почти упал на кожаный диван у окна, Епистимия, опять спуская шаль с острых плеч и распрямленной спины, заговорила уже опять тем ровным, почтительно-фамильярным тоном близкого человека, с которым хоть мирись, хоть ссорься -- все он не чужой, своя семья, каким она обычно говорила с Симеоном в важных случаях жизни. И она хорошо знала, что этот ее тон Симеон тоже знает и втайне потрухивает его, как серьезного предостережения.
-- Что вы, Симеон Викторович, уж так очень много некстати раскудахтались?-- сказала она, ядовитою насмешкою наливая синие глаза свои и медленно окутываясь серою шалью поперек поясницы.-- Так ли уж оно вам весело? Уж если дело пошло на чистую правду, то -- по документу моему -- вы не то что на мне, а, прости Господи, на морской обезьяне женитесь. Да я-то за вас не пойду.
Симеон действительно насторожился, но еще шутил:
-- Жаль. Почему же? Дворянкой Сарай-Бермятовой быть лестно.
Она ответила быстро, дерзко, ядовито: