-- Единственно потому, что жизнь люблю, Симеон Викторович, а жизнь-то у меня одна. Понимаю я вас, ясного сокола. Знаю достаточно хорошо. Постылую жену извести -- в полгреха не возьмете. Вот почему.
Симеон смутился и, чтобы скрыть смущение, ответил на дерзость дерзостью -- бросил Епистимии, лежа, с дивана своего -- нагло, глумливо:
-- А то, Пиша, может быть, в самом деле тряхнем стариною? Вспомним молодость да и покроем, что ли, венцом бывалый грех?
Она быстро поднялась с места -- высокая, узкая, прямая, острая, как злая стрела, и глаза ее засверкали, как синие молнии, жестокою, смертною угрозою.
-- Ну, этого вам сейчас лучше бы не поминать,-- прерывисто сказала она, смачивая языком высохшие от гнева губы.-- Да! Не поминать!
Симеон отвернулся, пристыженный.
-- Ты, однако, не вскидывайся... что такое! -- проворчал он в опасливой досаде.
А она медленно шла к нему, потягивая концы шали своей, светила глазами и говорила, будто дрожала в рояле печальная медная струна:
-- Где болело, хоть и зажило, это место оставь, ногтем не ковыряй...
Симеон сел и сердито ударил ладонью по колену.