-- Так и ты не ерунди! -- прикрикнул он.-- В загадки пришла играть? Есть дело, ну и говори дело. А то...
Епистимия остановилась у нового, столь драгоценного Симеону книжного шкафа и, взявшись рукою за колонку его, заговорила, в упор глядя на Симеона,-- ровно, ясно, внятно, как монету чеканила. Оскорбление выжгло из нее последнее смущение и страх. Она уже нисколько не боялась Симеона и думала только о том, что вот сейчас она его, гордеца проклятого, срежет по-своему и уж теперь -- шалишь! Она оправилась и собою владеет! -- мало что срежет, а и скрутит -- оскорбительно и больно.
-- Свахою прихожу к вам, Симеон Викторович,-- любезно и певуче чеканила она звонкие ехидные слова.-- Насчет сестрицы вашей, Аглаи Викторовны. У вас товар, у нас купец. Ваша девица на выданье, а наш молодец на возрасте. Племянник мой, Григорий Евсеич, руки просит, челом бьет...
Симеон в долгом молчании, таком мертвом, будто никто и не дышал уже в комнате -- и только часовой Сатурн тихо и мерно щелкал над Летою косою своею,-- медленно поднялся с дивана своего, белый в лице, как полотно. Епистимия смотрела на него в упор, и страшный взгляд его не заставил ее ни дрогнуть, ни отступить ни шага. Он отвернулся, вынул портсигар, закурил папиросу и после нескольких затяжек тяжелыми, решительными шагами подошел к письменному столу, на котором блестел ключ от двери... Сатурн махал косою... Все молча, докурил Симеон папиросу свою и, лишь погасив ее в пепельнице, уставил холодные, уничтожающие глаза на зеленое лицо Епистимии и -- голосом, несколько охриплым, но ровным и спокойным -- произнес:
-- Возьми ключ. Я дал тебе слово, что не трону тебя. Поди вон.
Свет не изменился в глазах Епистимии, в лице не дрогнула ни жилка. Медленно и спокойно подошла она за ключом, медленно и спокойно прошла к двери и, только когда вложила ключ в замочную скважину, вдруг с правою рукою на нем еще раз обернулась к Симеону с усмешливым вызовом:
-- А может быть, еще подумаете?
Симеон вместо ответа показал ей рукою на портрет на стене.
-- Если бы на моем месте был покойный папенька, он не посмотрел бы на новые времена, на все ваши революции и конституции. Из собственных рук арапником шкуру спустил бы с тебя, негодяйки, за наглость твою.
Как ни решительно было это сказано -- "Эге! Разговариваешь!" -- быстро усмехнулась в себе Епистимия и без приглашения, сама отошла от двери и стала на прежнее место у шкафа.