-- Не Лаврухина ты, а меня обстряпала! -- глухо отозвался Симеон.
Епистимия пожала плечами и улыбнулась с лукавством победы.
-- Должна же я была себя обеспечить, чтобы не быть от вас обманутой и получить свою правильную часть. Ваше -- вам, наше -- нам. Поделимтесь по чести. Капитал -- вам, Аглаю Викторовну -- мне с Гришуткой...
Симеон долго молчал. Мысль о сдаче на предлагаемое соглашение ему и в голову не приходила, но он чувствовал бесполезность спора и теперь думал только, как сейчас-то из него выйти, не окончательно истоптав уступками израненное свое самолюбие и в то же время не обозлив тоже окончательно Епистимию, злобу которой против себя он теперь впервые видел и слышал во всю величину...
-- Возьми деньги! -- еще раз, как вчера, предложил он, все не поворачиваясь, все уткнутый носом в стену.
Епистимия села на тот же диван у ног Симеона и спокойно сказала, спуская шаль по спине:
-- Нет, Симеон Викторович, не предлагайте. Не пройдет. Тут есть такое, чего деньгами не купишь.
А Симеон лежал и думал: "Чует власть свою... Ишь -- осмелела: села под самый каблук и не боится, что я ее, дохлятину, могу одним пинком отправить к чертям, у которых ей настоящее место... Знает, что уже не посмею... связаны руки мои!.. В кандалах!.. Плохо мое дело... На компромиссе тут не отъедешь... Да вертитесь же вы, мозги мои, черт бы вас драл! Шевелитесь! Подсказывайте, как мне ее надуть! Проклятые, выдумайте что-нибудь, лишь бы отсрочку взять, а уж в отсрочке-то надую..."
Вслух же он спросил:
-- Миллион, что ли, ты нашла, что тысячами швыряешься?