-- И о маркизе де Саде?-- чуть улыбнулся Иван.
-- Было, -- кивнул Модест.
-- Темы у тебя!
-- Кого что интересует, -- холодно возразил Модест и ловко швырнул папиросу через комнату на медный листу печки.
Иван, качая головою, так что она ушами, как лопастями мельничного крыла, размахивала на стенной тени, говорил с упреком:
-- Да уж хоть бы кончал. А то все -- начала да наброски, вступления да отрывки.
Модест согласно кивал носом в такт его словам: знаю, мол, что скажешь, все заранее знаю! Не трудись! И -- искренним, доверчивым голосом, нисколько не похожим на тот, которым он говорил раньше -- носовой, искусственно насмешливый, условный, точно у актера, играющего фатов на сцене, -- отвечал:
-- У меня слишком быстрое воображение. Формы чудовищных контрастов летят, обгоняют слова. Образы остаются в голове, ленясь выскользнуть на бумагу. Я не писатель, я мечтатель. Грезу я чувствую осязательно, как, знаешь, бывает во сне. Я не думаю, чтобы в Европе был поэт, который жил бы в такой яркой смене образов, как я. Но все это остается у меня в мечте, в думе, в голове. Слова трудны и бедны, а перо скучно и мертво.
-- От подобных мечтаний, мой милый, недолго с ума сойти, -- нравоучительно заметил Иван.
Модест засмеялся.