Епистимия осветила его таинственными огнями голубых очей своих.
-- Я покуда ничего не просила, -- тихо и почти с упреком произнесла она.
Но Симеон уже не слушал. Он кружился по кабинету и с укором твердил:
-- Так я тебе доверял, а ты мне ловушку устроила!
Епистимия слегка пошевелилась в оболочке платка, и что-то вроде бледной краски проступило на доскообразных, плоских щеках ее.
-- Что я могла противоречить, если покойный барин велел? Благодарите Бога, что с нотариусом так счастливо обладилось... Паче всякого чаяния повезло вам в этом деле. Другой полну душу греха наберет, а нарочно того не устроит, как вам от судьбы задаром досталось. Нотариуса нету: застрелился. Книг его нету: сгорели. Иначе нотариального-то завещания скрыть нельзя было бы, разве что с нотариусом в сделку войти. А это все равно что к себе кровососную шавку припустить бы... шантаж на всю жизнь...
-- Любопытно это из твоих добродетельных уст слышать, когда ты шантажом возмущаешься!
-- Я шантажничать против вас не собираюсь, а нотариус этот, Федор Иванович, покойник, выпил бы из вас кровь... с ним, по-моему, поделиться пришлось бы...
-- А свидетели?-- отрывисто бросил ей, шагая, Симеон.
-- Вы же знаете. Сродственники мои. Темные люди. Подписали, где я пальцем показала, а что -- им и невдомек. Свидетелей не бойтесь. Спровадила их отсюда. В дальних губерниях на местах живут.