Матвей и от того отрекался.
-- Что значит "принципиальный"?-- возражал он.-- Такого принципа никто никогда не устанавливал. Я тем менее.
-- А христианский аскетизм?
Матвей закрывал глаза -- он не умел вспоминать иначе -- и читал наизусть из "Первого послания к Коринфянам": "А о нихже писаете ми, добро человеку жене не прикасатися. Но блудодеяния ради, кийждо свою жену да имать, и каяждо своего мужа... Глаголю же безбрачным и вдовицам: добро им есть, аще пребудут, якоже и аз: аще ли не удержатся, да посягают: лучше бо есть женитися, нежели разжизатися". Я могу удержаться, не разжигаясь, -- вот и весь мой принципализм, -- объяснял он.-- Если бы я почувствовал, что начинаю "разжизатися", то, конечно, поспешил бы жениться...
-- Ну где тебе!
Еще проходя залою за две комнаты до Матвеевой комнаты, Виктор слышал молодой рев спорящих голосов, которые все старался перекричать козлиный тенор студента Немировского:
-- Я стою на почве наблюдения, а ты валяешь a priori {Без доказательств (лат.).}.
А мягкий женственный альт Матвея возражал:
-- Предвзятому наблюдению цена -- медный грош.
И жаль стало Виктору, что не может он сейчас остаться с этою шумною, веселою, спорчивою, смешливою, зубатою товарищескою молодежью -- покричать и поволноваться, покурить и помахать руками в ее бесконечных, всегда готовых вспыхнуть диспутах, для которых каждая тема люба, точно сухая солома, только ждущая искры из. мимо летящего паровоза, чтобы воспламениться в пожар. Но суровый и угрюмый рок звал его далеко, -- не мешкая, на жуткий путь, на трудное дело. И, когда жал он руки друзьям, опять лицо его стало солдатское, простонародное, и глаза утратили индивидуальность, точно у рядового, шагающего в составе роты своей, и движется та рота в далекий, тяжкий, безрадостный поход...