-- Покойного родителя моего непременное желание было, чтобы я получил господское образование и гимназию кончил. Но здоровьишком я был в то время слаб, никаких способностей не оказывал -- силенки, значит, мои ребячьи того не дозволяли. Определили меня по торговой части, закабалили на годы в мальчики в бельевой магазин. Тем не менее родитель мой мечты своей не оставил. Умирая, просил Мотю, чтобы содействовал мне осуществить завет образования.
-- Что же Мотя мог сделать для вас?-- удивился Вендль.-- Он тогда мальчик был. Следовало просить Симеона.
Скорлупкин, усмехаясь, покрутил головой.
-- Пред Симеоном Викторовичем родитель мой пикнуть не смел, -- сказал он опять с недавним превосходством.-- Ведь мы, Скорлупкины, искони сарай-бермятовские слуги, еще с крепости, из рода в род. Я -- первый, что сам по себе живу и свою фортуну ищу. А маменьку либо тетеньку Епистимию до сих пор спросите: где были?-- не сумеют сказать: у господ Сарай-Бермятовых -- говорят, у наших господ.
-- Вам смешно?-- с брезгливостью спросил Вендль: развязность этого потомка насчет ближайших предков опять его покоробила.
Но на этот раз Скорлупкин чувствовал себя на твердой почве и нисколько не смутился.
-- Да как же, Лев Адольфович?-- возразил он.-- Конечно, что должно быть смешно. Крепости не знали, в свободном крестьянстве родились, вольными выросли, а ум и язык -- крепостные. Полувеком из них рабское наследство не выдохлось.
Вендль подумал, прикинул умом, воображением и -- согласился.
-- Да... жутковато! -- вздохнул он.-- Дрессировали же людей! Достало на два поколения!
А Скорлупкин продолжал: