-- Родитель мой при Моте-маленьком, когда господа Сарай-Бермятовы в упадок пришли, остался вроде как бы дядькою. Мы с Мотею -- однолетки, вместе росли, в детские игры играли.
-- Так что просьба отца вашего попала по "адресу"?-- одобрительно спросил Вендль.
Скорлупкин отвечал с гордым удовлетворением и почти нежностью в глазах:
-- Да уж, знаете, если Мотя что обещал, так это стена нерушимая. Чуть сам в возраст вошел и свободу поступков получил, сейчас же и за меня принялся. Второй год тормошимся... Обижать его жаль, -- тихо прибавил он, опуская голову, -- а надлежало бы к прекращению.
Вендлю захотелось помочь Матвею, которого он уважал и любил, хоть легким ободрением скептического его ученика:
-- Однако из учителей ваших Аглая Викторовна отзывалась мне о ваших занятиях хорошо.
-- Да?-- удивился и обрадовался Скорлупкин.-- Покорнейше благодарю. Только это она, -- подумав и с печалью добавил он, -- по ангельской доброте своей. А мне с нею, признаться, всех труднее. Потому что, знаете, Лев Адольфович, стыдно ужасно, -- с доверчивостью пояснил он.-- С мужчинами осла ломать -- еще куда ни шло. Но когда должен ты мозги свои выворачивать пред этакою чудесною барышней, и ничего не выходит, и должна она подумать о тебе в самом низком роде, что оказываешься ты глупый человек, оно, Лев Адольфович, выходит ужасно как постыдно.
-- Вы в своего ангелоподобного профессора, конечно, влюблены?-- спросил Вендль с улыбкой несколько высокомерной.
Но Скорлупкин сердито покраснел, точно услышал неприличность.
-- Это Модест Викторович на смех выдумали -- дразнят меня. Разве я дерзнул бы?