-- Так что же?-- отозвался с постели Грубин. Симеон направил на него папиросу, как указку, и сказал:
-- То, что без Рахили в перспективе нет труда успешного и приятного. А с Рахилью в мечте семь лет труда кажутся Иакову за неделю.
-- Как всегда, ты -- грубый материалист, Симеон, -- раздумчиво сказал ходивший по комнате, руки за кушаком блузы, Матвей.
Симеон бросил папиросу.
-- Неправда. Это ты понял меня грубо. Бери легенду шире. Мы все Иаковы. Я, ты, он, твой Григорий Скорлупкин, даже вот эти беспутные Модест и Иван, -- кивнул он на входивших средних братьев.-- И у всех у нас есть свои Рахили.
-- А я был уверен, что ты антисемит, -- промямлил Модест, лениво таща ноги и одеяло через комнату к кровати.-- Ну-ка, Грубин, пусти меня на одр сей: ты мальчик молоденький, а я человек заслуженный и хилый...
Симеон оставил его вставку без внимания и продолжал:
-- Одному судьба посылает Рахиль простую, будничную, домашнюю. Рахили других -- мудреные, философские, политические.
-- Ты своей Рахили, кажется, достиг?-- бросил ему с кровати Модест.
Симеон обратил к нему лицо.