В только что пришедшем No 138 "Сегодня" нашел я интересную корреспонденцию И. Суханова-Сибиряка "Максим Горький в Сорренто", а в ней несколько строк о моем молодом друге, приемном сыне М. Горького,Зиновии Алексеевиче Пешкове, требующих некоторого разъяснения и дополнения.
Зиновий Пешков действительно крещеный еврей и родной брат того Якова Свердлова, который до Калинина возглавлял большевицкую республику и сыграл такую мрачную роль в преступлении екатеринбургского цареубийства. Но Зиновий вышел из свердловской семьи еще мальчиком. В политику, чрез знакомство с Горьким, он втянулся рано. На пятнадцатом году уже сел в нижегородскую тюрьму по одному делу с Горьким, Чириковым и др. Сидел почему-то очень долго, был выпущен после всех.
Затем Зиновий или утратил, или сам оборвал всякую связь с роднёю. Несмотря на нашу тесную близость, я никогда не слыхал от него ни единого воспоминания о свердловском периоде его юности. Так что, когда его братья Свердловы стали играть большую роль в большевицком государстве (второй, Вениамин, управлял большевицким Красным Крестом), то я думал, что это - однофамильцы, и только М. Горький однажды в Петербурге разъяснил мне истину, очень неприятную для Зиновия, потому что, будучи и быв отрезанным ломтем от Свердловых, идя по совершенно различным с ними путям, он много терпит из-за этого родства в своей карьере и не раз делался жертвою незаслуженного предубеждения там, где рассчитывал и имел полное право встретить, напротив, поощрение и поддержку.
Ошибочно указание, будто З. Пешков "решительно разошелся с Горьким еще до мировой войны". Решительно он никогда не расходился с Горьким и даже еще совсем недавно, приблизительно с год тому назад, посетил его в Сорренто и возил к нему на показ и поклон свою прелестную пятнадцатилетнюю дочку Лизу. То обстоятельство, что незадолго до войны Зиновий выселился с Капри от Горького и перебрался ко мне в Федзано, имело причиною не политическое расхождение и не личную ссору, а семейное осложнение. В одну из побывок вместе с Горьким в Федзано Зиновий ужасно скоропалительно женился с одобрения своего названого родителя и М.Ф. Андреевой на красавице-казачке Лидии Петровне Бураго, служившей у меня как "даттилографа" - переписчицей на машинке. Брак этот был отпразднован на Капри громким торжеством - еще и теперь его там вспоминают. Но очень вскоре между молодою Пешковою и М. Андреевой возникли неприятности, и сперва Лидии пришлось возвратиться в Федзано, а за нею последовал и Зиновий. Здесь у него родилась дочь. Года полтора затем молодые Пешковы неудачно искали труда в Америке. А потом привились в нашей семье, и до самой войны мы жили вместе, за исключением коротких промежутков, когда Зиновий отлучался на поиски какого-нибудь солидного заработка. Между делом был моим личным секретарем и секретарем литературного сборника "Энергия" и заведовал моею огромною в те времена библиотекою. При нашем переселении из Федзано в Леванто мы с Зиною вдвоем совершили чудесный пеший переход через горы "Пяти земель".
Ни личные, ни политические добрые отношения с Горьким не прерывались еще ни у Зиновия, ни у меня. Не получили они трещины, по крайней мере серьезной, даже когда М. Горький как-то странно уехал из Италии в Финляндию, с почти обидною скрытностью от друзей, в которой потом очень неловко оправдывался экстренными семейными неприятностями.
Наше политическое расхождение определилось войною. Горький неожиданно взял пораженческую линию. Говорю "неожиданно" потому, что очень незадолго до войны он пел иную песню. В 1913 году я совершил большое путешествие по Германии и был поражен и испуган ее готовностью к войне, сквозившею во всем быте. Когда я описывал все свои впечатления Горькому, он не верил и возмущался в ответных письмах моим страхом, у которого-де глаза велики. И вдруг, оказалось, здравствуйте! - Горький и Капри, им возглавляемое, всецело на стороне Циммервальда. Очевидно, было приказано. До 1917 года я не подозревал, как глубока его зависимость от Ленина.
Мы в своем Леванто, напротив, взяли самый резкий противоциммервальдский тон, в чем меня сильно поддерживал из Сан-Ремо Г.В. Плеханов, а из Петрограда Г.А. Лопатин. Получал я тогда немало писем от эмигрантов, растерявшихся под внезапным громом войны: как - одновременно и русским патриотам, и врагам царского правительства - вести себя по отношению к ней? В общий ответ я напечатал в итальянских газетах весьма пылкий призыв идти волонтерами в армию - если не пускают в русскую, то во французскую. Зиновий Пешков был первым, кто принял к сердцу этот мой призыв и ему последовал. С сотнею лир в кармане выбрался он из Леванто и направился во Францию, чтобы определиться в Иностранный легион.
Маленький эпизод, являющий, до какой степени было тогда еще обще понятие "революционера", как мало революционная эмиграция была осведомлена о внутренних в ней партийных течениях и делениях. По дороге к французской границе Зиновий, в Алассио, зашел к проживавшему там В.М. Чернову, в наивной уверенности встретить в его эсерском окружении одобрение и сочувствие своему воинственному пылу. Встретить-то его, как старого знакомого и "сына М. Горького", встретили отлично, но - надо ли пояснять, как проводили? Юмористическое письмо о том Зиновия было прелестно. Шагнул патриотом - бух прямо в болото Циммервальда!
Во Франции он начал свой волонтариат рядовым и успел дослужиться только до капрала. В бою при Каранси, при атаке на проволочные заграждения, под пулеметным огнем, был тяжело ранен в правую руку, пролежал в ожидании перевязки 18 часов, рана загнила, руку пришлось отнять. Благодаря прекрасному знанию английского языка имел счастье попасть в американский госпиталь, где его выходили.
В госпитале он сделал много интересных знакомств, оказавших ему немалую пользу в позднейшей военно-дипломатической карьере, а одно из них возымело огромное влияние и на его личную жизнь.