Когда Зиновий, без правой руки, возвратился в Италию, мы были в Риме. Италия отнеслась к нему сперва довольно кисло. Жена встретила его нехорошо. Горький, по поводу его увечья, написал ему ледяное письмо в том смысле, что, не будучи военным человеком, он не может сочувствовать военным героям.
Я тогда занят был организацией корреспондентского бюро по Средиземному району для "Русского слова". Временно приспособил безработного Зину к этому делу, поручая ему интересные политические интервью, требовавшие хорошего знания иностранных языков. Благодаря тому, он опять сделал ряд авторитетных знакомств. А надо сказать, что он человек симпатичный и привлекательный, и кто с ним знакомится, обыкновенно остается надолго к нему расположен.
Видя, что Зиновий приобретает некоторую известность в римском посольском и аристократическом обществе, я дал ему совет - принести большую пользу и себе, и делу войны, которую мы пропагандируем, прочитав публичную лекцию о французском фронте. Сведения о нем в итальянском обществе были очень скудны и сбивчивы. А бесчисленные немецкие агенты и итальянские пораженцы из "официальных социалистов", т.е. будущих большевиков - слева и клерикалов - справа, делали все, чтобы затемнять истинный ход событий и сеять предубеждения против Франции, что в Италии, к сожалению, всегда очень легко.
Сперва Зиновий робел и колебался, но мало-помалу я его уговорил. При помощи Альберто Бергамини, тогдашнего директора "Джорнале д'Италиа", назначен был вечер в "Ассоциации Печати" для доклада Пешкова. Он имел огромный успех, сразу получил несколько приглашений на повторение доклада и, наконец, во дворец - к королеве-матери Маргарите. Значит, пошел в ход.
Французы оценили услугу, оказанную им маленьким одноруким капралом, столь красноречивым по-итальянски. Пешков был приглашен комитетом их военной пропаганды для турне по итальянским городам. Платили плохо, работать было трудно, но я убеждал Зиновия, что как ни обидно и ни скорбно, а надо претерпеть - ради яркой репутации, которую он себе тем создает и которая впоследствии сторицею окупит ему нынешние неприятности.
Так и вышло. В непродолжительном времени Пешков перебрался во Францию, был опять принят на военную службу, несмотря на свою инвалидность, уже офицерским чином, и командирован в Америку вести ту же лекционную пропаганду, что в Италии. В Новом Свете он пробыл около года, прочел неисчислимо сколько лекций, заработал 70 000 долларов и не взял из них себе ни единого цента, а всю сумму пожертвовал тому американскому госпиталю, который выпользовал его после ампутации руки.
Затем мы встретились уже в Петрограде при Временном правительстве. Зиновий - блестящий штабной офицер французской армии - был прикомандирован к ген[ералу] Деникину в качестве военного атташе. С Горьким они свиделись неплохо. Но прежние каприйские приятели уже определились в это время воинствующими большевиками и рычали на Зиновия зверски, так что лучше стало и не встречаться, что, кажется, Горький ему и посоветовал. Зиновий русскую войну считал проигранною, но в Деникина был весьма влюблен и возлагал на него большие надежды для ожидаемых смутных дней предстоявшей той или иной ликвидации войны, что - все понимали - не могло пройти без нового большого замешательства.
В последний раз мы увиделись в октябрьские дни, когда армия, разлагавшаяся под злым дыханием Ленина, уже не существовала. Жизнь Пешкова, как "наемника Антанты", была в опасности, он спешил скрыться и выбраться за границу. Я был изумлен его смелостью, что прощаться он приехал не переодетым, а в офицерской форме. В это время он, кажется, дослужился уже до капитана. Расстались мы с малою надеждой когда-либо встретиться и очень сердечно, хотя Зина был несколько огорчен моим резким отзывом о тогдашнем двуличном поведении Горького.
Ошибочно сказано, будто Пешков является непримиримым противником большевиков только принципиально, а никакого участия в борьбе с большевиками не принимал. Неся свою военно-дипломатическую службу во французском мундире, он был деятельным агентом связи между французским правительством и командованием белых армий и в качестве отчаянно смелого курьера где только не побывал и каких только авантюр не претерпел. Акт признания Францией Колчака верховным правителем был доставлен в Омск Зиновием Пешковым. О расстрелянии его большевиками слухи возникали не раз. Нынешний, - к счастью, тоже ложный, - помнится, уже четвертый.
Находясь в петроградском пленении, я не видал Зиновия и ничего не слыхал о нем целых пять лет. В 1921 году в Праге получил от него из Парижа письмо, что служит в военном министерстве, но служба не по нем - бездеятельная, канцелярская, отягченная карьерного конкуренцией и тучами интриг: "Хочу вернуться в полк!" Не успел я ответить на это письмо, как вдруг он уже в Марокко, комендантом крепостного округа на среднем Атласе (Казбах - Тадла). Там, командуя ротой Иностранного легиона, провел он марокканскую войну, дрался с арабами, был ранен, получил новые отличия и майорский чин.