По дорогѣ Таня учила меня, что сказать Христинѣ Николаевнѣ въ оправданіе моего отсутствія во всю ночь...
-- Да слушайте, барышня!-- вскрикивала она, замѣчая мой безсмысленный невнимательный взглядъ, и, спохватясь, что меня обижаетъ, продолжала мягче.-- Какая вы, право! Вѣдь надо обдумать дѣло -- ловко его обставить: съ какой стати вамъ пропадать?
Оставшись одна, я почти мгновенно заснула, и такъ крѣпко, что, слава Богу, ничего не видѣла во снѣ, только маялась сухимъ жаромъ да чувствовала сквозь сонъ, что продолжаетъ трещать голова. Таня возвратилась съ приказомъ отъ мама не рисковать собою и, если я нехорошо себя чувствую, переждать нѣсколько дней у тети.
-- Вы ничего не бойтесь,-- зашептала Таня, когда мы остались однѣ.-- Видѣла я его. Говорю: "Бога ты не боишься! Совѣсти у тебя нѣтъ!" А онъ весь затрясся. "Обратно, говорить, боюсь до чрезвычайности и совѣсть имѣю, оттого сейчасъ и бѣгу изъ этого дома, на который навлекъ проклятіе. Я, сказываетъ, отъ мѣста отказался. А какъ Михаилъ Александровичъ не отпустили меня и даже разсердились, что я хочу уйти, то я отпросился у нихъ на мѣсяцъ въ Гжатскъ побывать къ женѣ. Въ мѣсяцъ воды утечетъ много. Еленѣ же Михайловнѣ скажи, что сколь я ни много подлецъ противъ нея, однако, пускай мнѣ вѣрить: никакихъ новыхъ пошлостевъ я не затѣвалъ, а что было, о томъ буду нѣмъ до гроба и всегда въ раскаяніи".
Эти слова свалили половину тяжелаго камня съ моего сердца. Публичный позорь отдалился отъ меня, быть-можетъ, и въ самомъ дѣлѣ, навсегда. Оставалась мука самопрезрѣнія. ну, съ этою-то справиться и сосчитаться можно! Я чувствовала, что не очень ея боюсь, хотя въ то-же время стыдилась, что не очень. Я взглянула въ лицо Тани; его выраженіе мнѣ не понравилось: она понимала меня, мою трусость и позорную радость, что я выскочила изъ захлопнувшаго было меня капкана. Мнѣ стало обидно, совѣстно, и я заплакала.
-- Мнѣ все равно, я умру! Утоплюсь!-- всхлипывала я.
-- Ну, вотъ!-- равнодушно возразила Таня, и въ тонѣ ея я услышала.-- Гдѣ тебѣ? Нешто такія топятся? Жидка на расправу, голубушка.
И она была права: ничего я надъ собою, жизнелюбивой, болебоязливой тварью, не сдѣлала и со всѣмъ примирилась. И когда, мѣсяцъ спустя, убирая мнѣ волосы, Таня сказала мнѣ сквозь зубы:
-- Петровъ пріѣхалъ. Спрашивалъ, чтобы я поговорила... Позволите вы ему стать на прежнее мѣсто при Михаилѣ Александровичѣ?
Я спокойно пожала плечами: