-- Разумѣется! Мнѣ-то какое дѣло?!
Въ ноябрѣ наши друзья Кроссовы давали свой обычный ежегодный вечеръ. Я сдѣлала себѣ для него прелестный новый туалетъ. Даже мама, которая не любитъ, чтобы я рядомъ съ нею была очень красива, сказала мнѣ нѣсколько комплиментовъ. Я стояла передъ трюмо и, разговаривая съ мама, примѣряла перчатки, когда Петровъ прошелъ черезъ залъ изъ кабинета отца, съ портфелемъ подъ мышкой. Я видѣла въ зеркалѣ его спокойное безстрастное лицо. Его потупленный взглядъ искоса и мелькомъ скользнулъ въ мою сторону и вдругъ въ ясномъ стеклѣ явилось мнѣ совсѣмъ другое лицо, красное и трепещущее, съ внезапно мутными и шальными глазами... И я почувствовала, какъ подъ этимъ взоромъ румянецъ алою волною разливается по моему лицу и шеѣ, и что мнѣ стыдно, стыдно, хоть задохнуться отъ стыда!.. Это была секунда, меньше секунды, но ея было слишкомъ достаточно, чтобы понять, что онъ не забылъ той ужасной ночи и живо вспомнилъ ее сейчасъ, когда взглянулъ на меня. И я, я тоже вспомнила теперь его лицо, какъ плавало оно тогда предо мною: тамъ, въ ресторанѣ, во мглѣ хмельнаго тумана, а такое же тупое и чувственно страшное, какъ сдѣлалось теперь.
Мнѣ стало жутко. Я чувствовала, что замершая было тайна, существовавшая между мною и этимъ человѣкомъ, снова ожила и протянулась между нами связующей жгучею нитью. Дурной вечеръ провела я тогда у Кроссовыхъ.
Прошло нѣсколько дней. Наблюдая украдкою за Петровыми, я ни разу не замѣчала на лицѣ его ничего подобнаго выраженію передъ кроссовскимъ вечеромъ: обычная одеревянѣлость равнодушной старательной почтительности, безразличный, точно застылый взглядъ. Но я ему не вѣрила уже. Въ воздухѣ чуялась угроза скрытой любви, грубо-страстной и требовательной, и я холодѣла отъ страха, что страсть, покуда еще молчаливая и робкая, осмѣлѣетъ, выскажется, будетъ требовать, грозить. Да, именно такъ: въ своемъ тайномъ позорѣ, я не сомнѣвалась, что если Петровъ осмѣлится преслѣдовать меня своей любовью, то я не услышу просьбъ, а непремѣнно требованія и угрозы...
У насъ были гости. Я пѣла. Молодой Кроссовъ постоянный мой ухаживатель -- пристали ко мнѣ, чтобы я спѣла его любимый, старинный романсъ "Si vous n'avez rien а me dire", и я отправилась изъ зала въ боковой кабинетикъ, чтобы взять съ моей нотной этажерки тетрадь, въ которой была вплетена эта ветошь... Въ кабинетѣ было темно, свѣтъ изъ зала падалъ, сквозь портьеру, только на полъ, узкой и блѣдной полосой. Я хотѣла отдернуть портьеру, но вдругъ сильныя руки увлекли меня въ темный уголь кабинетика, и задушенный голосъ безсвязно зашепталъ мнѣ -- онѣмѣлой отъ ужаса неожиданности -- глупыя и страстныя слова.
Онъ шепталъ, что любитъ меня, что жить безъ меня не можетъ, что либо ему пропадать, либо я должна его любить; онъ шепталъ, что если я не сдѣлаю по его, такъ не жаль ему ни себя, ни меня, онъ готовъ на всякій срамъ и скандалъ, себя -- въ острогъ, а меня -- на публичный позоръ...
Онъ шепталъ почти беззвучно, но мнѣ казалось, что онъ кричитъ во все горло, что его слышать всѣ, что въ залѣ нарочно всѣ затихли, чтобы къ намъ прислушаться.
-- Да оставьте же вы меня,-- съ безсильнымъ бѣшенствомъ проскрежетала я, стараясь вырваться,-- вѣдь тамъ люди, они могутъ войти. Если вамъ надо говорить со мной, найдите другое время, другое мѣсто.
Онъ сталь требовать, чтобы я назначила ему свиданіе, сегодня же, когда всѣ въ домѣ заснуть.
-- Это невозможно, вы съ ума сошли, пустите меня, такъ подло!..