-- Моя родина верила мне на слово!..

И опять -- Шенграбен. Своим военным инстинктом и русским чутьем Черняев понял, что в момент кризиса на Балканском полуострове надо овладеть сербским движением не кому другому, а именно России. И -- так как сама Россия не имеет еще возможности открытого вмешательства, а нарыв брожения славянских народов слишком назрел и, того и гляди, лопнет, не дождавшись такой возможности,-- то надо, стало быть, сделать так, чтобы дело осталось русским, хотя бы и неофициально, в русских руках и под русским руководством. И вот отставной генерал-майор Черняев превращается в странствующего полководца Черняева. Под тучею нареканий, насмешек, упреков, недоброжелательства сербов и многих русских, при самых неблагоприятных условиях, он дерется, побеждает; побежден, но добивается своего: сослужил он службу славянам, а вдвое большую России. Он воскресил ее разрушенный престиж как исторической защитницы балканского славянства, он вновь обратил к ней взоры просыпающихся к независимости государств. "Черняева,-- писал в 1876 г. Достоевский,-- даже и защитники его теперь уже считают не гением, а лишь доблестным и храбрым генералом. Но одно уже то, что в славянском деле он стал во главе всего движения -- было уже гениальным прозрением; достигать же таких задач дается лишь гениальным силам".

Генерал Тушин, генерал без честолюбия, сказывался в Черняеве после каждого его крупного дела. После Средней Азии -- не оценен, после Сербии -- забвен. Но ведь это такова уже судьба русского народного героя. Ведь и первый из них, чудо-богатырей, Илья Муромец, если татаровей не колотит, то больше у князя Володимера под тремя замками в погребу за неучтивость сидит да в усмирение сердца гневного книгу священную читает. Русский народный богатырь -- в мирное время -- существо ужасно громоздкое и неудобное. "Хорош жемчужок, да не знаешь, куда его спрятать, ни в короб не лезет, ни из короба не идет". "Сарафан ты мой, сарафан,-- усмехнулся Бибиков, когда Екатерина просила его принять командование против победоносного Пугачева,-- на все-то ты, сарафан, пригожаешься, а -- не нужен сарафан -- и под лавкой лежишь!" Даже Скобелев, который был в глазах общества много крупнее и нужнее Черняева, оказался, как выражаются поляки, "непритыкальным", когда взятием Геок-Тепе покончил с карьерою героя и должен был обратиться в генерала, мирно командующего своею частью. Он мечется, как рыба на песке, будирует, дружит с Гамбеттою, говорит слова, на которые не уполномочен и не имеет нравственного права, ибо за ними не стоит даже тени силы, способной превратить их в дело, носится с идеей реванша и франко-русской дружбы, нелепо пугает Германию, идет какая-то болтовня о болгарском престоле, о военном заговоре на манер декабристов, о сношениях с революцией... Все это, конечно, совершенная чепуха, но чепуха выразительная: на руках у общества осталась фигура, которую -- ну прямо-таки некуда усадить!-- ну и пробуют -- садят ее наобум из кресла в кресло, не придется ли какое-нибудь. В конце концов, Скобелев умирает, буквально, задохнувшись от тоски бездействия,-- после воинственной трагедии -- фигурою из политического фарса. То же самое пережил когда-то Ермолов. Трагический тип русского героя не у дел великолепно создал Лесков в лице генерала Перлова, целиком списанного с знаменитого воителя Севастопольской кампании, Степана Александровича Хрулева. "Сам не знает, на какой гвоздок себя повесить. Службу ему надо, да чтобы без начальства, а такой еще нет. Одно бы разве: послать его с особой армией в центральную Азию разыскать жидов, позабытых в плену Зоровавелем. Это бы ему совсем по шерсти,-- так ведь не посылают..." Шутка Лескова оказалась пророческою, когда состоялась экспедиция в Геок-Тепе, где, именно -- предполагается,-- и забыл Зоровавель своих "жидов". По крайней мере, есть такая историческая легенда об исчезнувших десяти коленах израильских. И, конечно, эта экспедиция тому же Скобелеву сберегла несколько месяцев его короткой жизни, приспособленной к трудам и опасностям, угасающей без них, как лампа без масла. Время Александра I, Николая I, начало царствования Александра II имело для подобных натур спасительный клапан: Кавказ с его вечною, непрерываемою азиатскою войною. Там находили свое дело и душевное успокоение старинные Хрулевы, Черняевы, Скобелевы: Слепцов, Засс, Пассек и др. Но к царствованию Александра III Кавказ спал, усмиренный уже третий десяток лет, а Средняя Азия была покорена сравнительно малыми усилиями -- клапан слишком незначительный для такой огромной машины, как русская армия. Русскому военному таланту восьмидесятых годов, таким образом, приходилось либо становиться теоретиком, как Драгомиров, Обручев, Куропаткин, либо, если он был талантом действия, по преимуществу, изнывать в бессильной тоске своей неприложимости, как изнывал в свое время Ермолов на московском насильственном своем покое; как изныл и сошел на нет Хрулев; как, несмотря на свои генерал-губернаторства, сошел на нет и Черняев; как сошел бы, мало-помалу, и сам Скобелев, не возьми его с земли довременная могила.

1898--1901

Михаил Григорьевич Черняев (1828-1898) -- военный и общественный деятель, генерал-лейтенант. В 1864-1866 гг. участвовал в походе в Среднюю Азию. С 1873 г.-- редактор газеты "Русский мир", проповедовавшей идеи панславизма. В 1876 г. Черняев, осуждаемый русским правительством, отправился с отрядами добровольцев в Белград для участия в восстании; был здесь назначен главнокомандующим сербской армией. В 1882-1884 гг.-- туркестанский генерал-губернатор.

...окопы Алексинаца и высоты Дюниша...-- Названы места сражений в русско-турецкой войне 1877-1878 гг.

Эркман -- Шатриан -- литературное имя двух французских прозаиков и драматургов Эмиля Эркмана (1822-1899) и Александра Шатриана (1826-1890).

Кроаты -- хорваты (от нем. Kroatien -- Хорватия).

КОММЕНТАРИИ