Ступит на горы,-- горы трещат,
Ляжет на море,-- бездны кипят,
Граду коснется,-- град упадает.
Башни рукою за облак кидает!
Скобелев уже при жизни стал фигурою эпическою.
-- Когда я попробую вообразить себе Льва Толстого,-- говорил мне один русский романист, никогда не видавший в лицо великого писателя земли русской,-- мне становится жутко: мне кажется, что у него во-о-от какая голова...
И он описывал огромный круг обеими руками. Попробуйте вообразить Скобелева, которого специальное значение для современного военного, пожалуй, не меньше, чем для нас, людей мирной мысли, значение графа Льва Николаевича. Он тоже представится вам человеком не в обыкновенный рост, а скорее конною статуею какою-то, вроде монумента Николая I на Исаакиевской площади. Человек театрального апофеоза. На него как будто светит электрическое солнце, вокруг него пылают бенгальские огни, дымят плошки и цветные фонари. Скобелев умел "красиво" побеждать и умел эффектно пользоваться победою. После него не осталось маленьких дел, словно каждый шаг свой он делал под увеличительным стеклом. Ни маленьких, слов,-- он раскрывал рот только для громких и значительных фраз, которые облетали всю Европу, и -- если даже не делали политики -- то растили интересность вещателя. Он знал себе цену,-- свойство, необычайно редкое среди русских. Были случаи, когда Скобелев, что называется, "заносясь", ценил себя выше, чем позволяли обстоятельства, но ниже -- никогда. Гордый, мужественный, холодный и в то же время вспыльчивый, эффектный красавец-полководец, он навсегда останется в русском военном пантеоне, как блистательный образец самосознающего таланта, полного буйных сил и глубокого к ним уважения. Скобелев, быть может, больше всех русских военных героев -- человек с чувством собственного достоинства.
В разрезе с этою блестящею, но исключительною фигурою, русский герой, обычно, совсем не эффектен. "Хотя оруция Тушина были назначены для того, чтобы обстреливать лощину, он стрелял брандскугелями по видневшейся впереди деревне Шенграбен, перед которою выдвигались большие массы французов. Никто не приказывал Тушину, куда и чем стрелять, и он, посоветовавшись со своим фельдфебелем Захарченком, к которому имел большое уважение, решил, что хорошо было бы зажечь деревню". Благодаря Тушину, не получившему приказаний, куда и чем стрелять, но по вдохновению и инстинному таланту стрелявшему именно туда и именно тем, куда и чем надо было, русские выиграли у французов Шенграбенское дело. Тушин -- герой. Однако за геройство свое, понятое лишь одним князем Андреем Болконским, он не только не получил ни славы, ни почести, но, не заступись за него тот же князь Андрей, попал бы Тушин под жесточайший начальственный выговор, а то и под суд. Ибо, во-первых, герой этот -- типичный русский герой -- по скромности природной, геройства своего отрекомендовать не в состоянии. А во-вторых -- с виду он михрютка, и, начни он расписывать свои подвиги, никто ему не поверит даже: разве, мол, такие герои бывают? Горы под ним не трещат, бездны не кипят, башен за облак он не кидает, ни под ним белого коня, ни на нем белого с иголочки кителя...
-- Солдаты говорят: разумши ловчее!-- робко улыбается он в ответ на упреки за неимение геройского вида, доведенное даже до неношения ботфорт. И, "разумши", идет он себе под пулями в раскаленные пески Средней Азии, в снежные траншеи на гору св. Николая, с одинаковым равнодушием терпя голод, холод, смертную опасность, спокойно побеждая, без трепета и сожаления к себе умирая, побежденный. Это -- тот русский герой, которого, говорил Наполеон, "мало убить, а надо еще повалить, чтобы он упал". О нем писал великую правду автор "Войны и мира" и "Севастопольских рассказов", над ним рыдал умиленным плачем вольноопределяющийся Всеволод Гаршин. Этот герой водится одинаково во всех слоях русского воинства: много Тушиных-солдат, Тушиных-офицеров, есть, только уж очень редко, и Тушины-генералы. Одним из последних,-- представляется мне,-- был и покойный Михаил Григорьевич Черняев.
Если разобрать его военную карьеру как полководца, она была -- сплошной Шенграбен. В Средней Азии он, по вдохновению, "без спроса", тоже посоветовавшись со своими Захарченками, берет Чимкент и, поразив туземцев почти суеверным страхом пред своею удачею, завоевывает Туркестан. Он более или менее награжден Александром II, но попадает на самый дурной счет у начальства, не желавшего простить Черняеву, что он стрелял не по предписанию, но -- куда и чем считал полезным. Черняев в отставке, Черняев бездействует. Что он герой, знает весьма незначительное число "князей Андреев". Масса же специалистов и интеллигентов на него, что называется, фыркает. "Черняев -- герой? Ха-ха-ха! Полно вам! не смешите! Ну, он молодец, хороший генерал, честный служака, но -- герой?! Подумайте, какое это слово! Разве такие герои бывают?.." Начинается славянское движение, сербская война, добровольцы, и -- словно волна какая вынесла и поставила во главе минуты не кого другого, а почему-то вот именно этого смирного, умного, "непохожего на героя", генерала Черняева. И имя его оказалось странно знакомо и приятно народу, доверившему ему вести своих детей в бой на чужбине за чужой народ, под личною и единственною его, Черняева, ответственностью. Да! Черняев был одним из поразительно немногих русских воинов, которые с гордым правом могли сказать о себе: