-- Не мы ли говорили? Не мы ли предостерегали? Не мы ли предсказывали? Он просто авантюрист, ваш хваленый Черняев! Он осрамил Россию на всю Европу, с своими пьяницами...

Не было популярности, истинно львиной популярности, по которой, когда окончилась сербская кампания, стукнуло бы столько ослиных копыт, как по черняевской. В России Черняев был встречен холодным недоумением, чуть не опалою: с ним как будто не знали, что делать, куда девать этого отставного генерала, вдруг ни с того ни с сего, вопреки всякому резонному порядку производства, вышедшего в неуказанный чин "народного героя", "русского Гарибальди". В русско-турецкой кампании Черняев проходит, как бледнейшая из бледных теней: он не действует, а числится. Его положение в эти годы тяжело и двусмысленно: точно "народный герой" заживо погребен в своем отечестве, точно ему говорят:

-- Ну где вам в настоящее дело? Это, сударь мой, не сербские бирюльки! Пошалили, нашумели,-- и довольно!.. Хе-хе-хе!.. Русский Гарибальди!

Единственным самоутешением для русских военных сфер в этом походе на неудачного Гарибальди может быть разве то сознание, что во время франко-прусской войны французское военное министерство и генеральный штаб не лучше обошлись с великим добровольцем Вогезской армии -- настоящим Гарибальди. В подражании европейским минусам мы всегда велики.

Холодно встреченный в "сферах", Черняев не был утешен и обществом. Самая могучая по влиянию партия либеральной печати -- "люди шестидесятых годов", "западники" -- была против славянского дела, против вмешательства в него России и русских. Успело уже сложиться и, к сожалению, оправдать себя мнение, что русское правительство путается в балканской неурядице не только напрасно, но и не бескорыстно: искусственно создает внешнюю военную аванпору, чтобы отодвинуть на задний план и пересрочить внутреннюю бурю: обмануть проволочкою общество, ждущее и требующее завершения реформ Александра II. Где пахнет военною авантюрою, там урожайно плодятся авантюристы. И вот всплыли на поверхность десятки удачных и неудачных искателей приключений -- "Редеди" действительной службы, запаса и даже чистой отставки. Были в десятках этих фигуры несчастные, жалкие, были противные, были просто смешные, комические, но не было ни одной достойной уважения. Уже одного Виссариона Комарова достаточно было, чтобы создать славянскую буффонаду! А Ростислав Фадеев? Воистину -- "идеже труп, тут соберутся орли!" Интеллигенция их ненавидела -- и имела на то полное нравственное право и основание. Но их мало кто знал, и расплачиваться за них своею шкурою как "родоначальнику" пришлось опять-таки Черняеву, хотя он был далеко не их поля ягода. Резкое, беспощадное остроумие Щедрина прицепило к имени Черняева ироническую кличку "странствующего полководца". Интеллигенция шла, в огромном большинстве, за этою партией. Когда толпа кричала Черняеву "ура", все, что считало себя выше толпы, корчило саркастические улыбки. Непрочна оказалась популярность Черняева и в народе -- и на этот раз уже не по вине Черняева или народа, а просто потому, что маленькая сербская война стала в ближайшее соседство с великою русско-турецкою войною, и впечатления первой утонули в впечатлениях второй без следа и памяти: славянский ручей исчез в русском море. Звонкое имя Скобелева, почти внезапно выплывшее из неизвестности и ставшее военною надеждою не только России, но и всего славянства, заслонило Черняева своею эффектною громадою. Масса нашла себе новый кумир, сосредочила свои идеалы и свою любовь на новом божке. Черняев исчез за Скобелевым, как звезда в свете восходящего солнца. С появлением Скобелева, он мог бы сказать о себе трогательными словами Иоанна Предтечи: "Ему -- расти, мне же умаляться". Шипка и Зеленые Горы затмили Алексинац и Дюниш, а Геок-Тепе -- далекую, полузабытую за быстрым полетом истории среднеазиатскую кампанию Черняева, подарившую России Ташкент с целым Туркестаном. Я человек не военный, и не мне проводить специальные параллели между Скобелевым и Черняевым. На гробнице первого лежит венок от военных, аттестующий покойного как полководца, "Суворову равного". Следовательно, нашему брату остается лишь молча преклониться пред авторитетом сословия, более компетентного в данном случае. Военным тут и книги в руки. Но -- при всем уважении к памяти безвременно погибшего "белого генерала",-- на наш штатский взгляд, Черняев, к моменту смерти своей полузабытый, оставленный не у дел, вряд ли уступал Скобелеву и в таланте, и в мужестве, и в практической плодотворности своей деятельности вождя русских ратей. Герои бывают разные. История знает героев-полубогов, героев-чудаков, героев-незаметных. Скобелев принадлежал к первому разряду. "Белый генерал", верхом на белом коне, летящий в пороховом дыму, подобно некоему демону войны, великолепен.

Его глаза

Сияют. Лик его ужасен.

Движенья быстры. Он прекрасен.

Он весь -- как Божия гроза!

Он поражает воображение, покоряет ум, берет зрителя в плен прежде, чем тот опомнился и собрался защититься от него анализом. Я знавал десятки умных, образованных, талантливых людей, влюбленных в Скобелева -- мало сказать, фанатически: слепо, детски, без критики. Между ними такие силы, как Вас. Немирович-Данченко, Верещагин. Равен или нет Скобелев Суворову, это опять специально военный вопрос, но -- что он был действительно и запечатлелся в памяти народной героем именно типа суворовского, типа "екатерининских орлов",-- это несомненно: