С тяжелым и горьким чувством увидал я в московских газетах известие о смерти Н.О. Ракшанина. Когда-то я хорошо знал покойного, хотя вот уже около десяти лет, как мы не видались. В то былое время приходилось нам то вместе работать, то полемизировать, то дружить и постоянно видаться, то "прекращать дипломатические сношения". Стало быть, всего было - и хорошего, и дурного. De mortus, говорят, aut bene, aut nihil (О мертвых либо хорошо, либо ничего (лат)): без этой цитаты современные некрологи не пишутся. Но сказать что-либо дурное в некрологе Ракшанина было бы трудно и помимо старого латинского напоминания: не потому, чтобы Ракшанин никогда не делал ничего дурного, - он был, конечно, далеко не ангел! - но потому, что в его натуре и жизни сочилась какая-то благая, очистительная струя, уничтожавшая это дурное с необычайною быстротою и до полного забвения. Я знаю очень многих людей, расходившихся с Ракшаниным по вине его, а не собственной, но, за малыми исключениями, все эти люди, месяца два-три спустя, как-то утрачивали из памяти причину ссоры. От инцидента оставалось расплывчатое, туманное воспоминание "вообще", а человек досадовал, что порвал с Ракшаниным из-за пустяков.
-- Да что, собственно, у вас вышло?
-- Да - как вам сказать? Ничего особенного... Ну, поспорили, посчитались... Ну, он, конечно, наязвил, я взбесился... Собственно говоря, жаль: малый-то добрый и талантливый.
Да, Ракшанин был добрый и талантливый. Этих двух качеств у него и злейший враг не отнимет. И умный. И благожелательный, совершенно чуждый зависти, не знающий злопамятства. Он не умел долго помнить зло, сделанное ему, - за это и люди спешили забывать те маленькие зла, которые случалось им от него видеть. Ракшанин, с сербскою кровью в жилах, был далеко не лишен мстительных наклонностей, - напротив, "ока за око и зуба за зуб" он придерживался с убеждением и в публицистической работе, и в личных отношениях. Но мстительность его была вроде vendetta corsicana (корсиканской вендетты (ит.)): быстрым порывом, после которого ссора со счетов долой! В длящуюся тяжелую предубежденность она никогда не переходила. Подражать мулу папы, который берег свой удар обидчику семь лет, но зато, когда ударил, то хорошо, было совершенно не в характере покойного журналиста. Другое дело - наброситься на врага с тучею обидных слов, намеков, шуток, личностей, исколоть его, исплевать, истрепать, пока душе не станет легче, а затем - давайте, пожалуй, хоть и мириться!.. Десятки раз присылал ко мне Ракшанин с рекомендательными записками людей, которые - знал я - еще вчера были с ним во вражде и которых он только что раскатывал в фельетоне по всем горам Араратским. Спросишь:
-- Как вас Бог не впору свел?
-- Объяснились... Может быть, и я был не совсем прав... В сущности, люди, кажется, недурные.
Он страстно прилеплялся к людям и с такою же бурностью вдруг отлеплялся от людей. В наших семилетних отношениях, начатых очень резкою моею статьею против него, а с его стороны чуть не вызовом на дуэль, были периоды, когда не проходило дня, чтобы Ракшанин не побывал у меня хоть раз, а то и два, - притом же у него была еще страсть писать и немедленно отправлять с посыльным записки о всякой мелочи; их накоплялись горы! Потом - вдруг, ни с того ни с сего, будто отрежет, и месяца на три о Ракшанине - ни слуху ни духу. Только видишь издали в театрах, как он слабою, бледною, беспокойною тенью сопровождает в партере у фойе какую-нибудь наезжую grande coquette (актрису, играющую светских молодых женщин (фр.)) в большущей шляпе и в туалете, рассчитанном убить соблазном даже самого неподатливого и скупого антрепренера. Потом, словно отбыв где-то на чужой стороне повинность некую, является вновь так же внезапно и как ни в чем не бывало.
-- Вы, Николай Осипович, были злы на меня?
-- И не думал. За что?
-- Не знаю, за что. Но вы при встречах на улице даже старались не замечать меня.