Я уже говорил, что наши отношения начались после резкой моей статьи о Ракшанине; написать ее я считал своим долгом и написал с молодою, необузданною, не рассуждающею о последствиях, беспощадною яростью начинающего. Да и сильно "натравили" меня. Фельетон вышел ужасен... Много лет спустя мы разговорились с Николаем Осиповичем о нем, и я с искренностью жалел, как жалею и теперь, что уж очень его тогда изобидел, и тут же дал ему слово, что фельетон этот я считаю мертвым и никогда не включу его ни в какую свою книжку отдельного издания.
-- А знаете ли вы, - с печальною улыбкою говорил он мне, - о чем я думал, когда прочитал ваш фельетон?
-- Ругали меня? Проклинали?
-- Нет, я думал: вот завтра призовет меня N (он назвал одного из своих издателей) и предложит мне, во-первых, снять свою подпись из-под статей... Вы, конечно, понимаете, что это значит для журналиста, - даже помимо нравственных соображений?
-- М-м-м... да! Очень хорошо понимаю!
-- А во-вторых, переведет меня с восьми копеек на пять, и должен я буду жарить ему безыменно вместо шести тысяч строк десять тысяч, потому что иначе мне не оправдать расходов... Ну, и ужас какой-то находил, потому что - не губка же мокрая мозг, чтобы из него капало, капало, капало...
Тяжкий кошмар давил Ракшанина всю жизнь, скатываясь на него, как Сизифов камень, всякий раз, что он поднимался из болота на гору. Давил и материально, и нравственно, отнимал заслуженный авторитет, парализовал вес суждения и приговоров... И когда Ракшанин мощным упрямством своего полусербского, полубелорусского характера одолел-таки проклятую гору и занял в газетном мире надлежащее твердое положение, когда он, всю жизнь свою сгоравший коллективными мечтаниями, порывами к товариществу и объединению людей пера, но лишенный коллегиальных прав этих, возвратил их себе наконец и принял одну из главных ролей в организации праздника печати - роковой камень, брошенный жестокою рукою врага, опять ударил беднягу в лицо... А ведь тогда всему журнальному и газетному миру было уже известно, что Николай Осипович болен безнадежно... били, значит, умирающего! Что же удивляться, если в ответ из груди затравленного, истерзанного человека вырвался совсем дикий рев, с почти нецензурною бранью? Из человека печенку рукою выдирают, - завопишь!.. И не до салонных тут выражений!
Что говорить о таланте Ракшанина? Разумеется, был талант, и большой. Человек писал в год 120 000 строк, осмысленных, красиво выраженных, часто острых, часто не без огня и почти всегда с темпераментом, следил за современностью шаг за шагом и откликался на нее день в день: можно ли это без таланта? Он и редактировал, и романы писал, и театральные рецензии, и злободневный фельетон, и судебные отчеты, и все это прилично, гладко, понятно, с хорошими подчеркиваниями и - даже не тою рубленою капустою, которою стали теперь излагать свое желаемое господа злободневные хроникеры, воображая, будто они пишут "слогом Дорошевича", тогда как это слог бешеной собаки, и Дорошевич с отвращением затыкает уши, когда слышит этот безграмотный, отрывистый брех. Слогом Дорошевича никто, кроме его самого, не напишет и ста строк, потому что труден он, слог Дорошевича; но слогом бешеной собаки любой человек средней грамотности заполнит в полчаса самый длинный газетный столбец без малейшего напряжения фантазии и мысли, а ежели иметь крепкую поясницу, то, потрудив ее часов пяток, с Божиею помощью успешно унавозит и всю газету. Ракшанин никогда не унижал пера своего на подобную спекуляцию словом. Я давно не читал его статей, но даже из маленького эпиграфа, выбранного из его последней статьи именно В.М. Дорошевичем, вижу, что покойный остался верен традиции своего выработанного, звучного, выразительного языка. О Ракшанине никто не скажет, что он умер, исписавшись. А между тем - 120 000 строк в год! 4 800 000 букв! Шесть толстых книг!
И ничего не осталось, и все умрет вместе с автором... что же тут говорить о таланте? Талант был, но его уже нет: золото рубили двадцать лет на чешуйки по гривеннику, оно чешуею рыбьею и рассыпалось, и сгинуло. Николай Осипович Ракшанин - человек, разменянный на мелочь и заезженный "от сих до сих"... Говоря новым словцом, "никчемный талант", как, увы, почти все мелко-газетные публицисты.
Но даже в рамках этой унизительной езды он умел время от времени явить если не оригинальность, то умную и вдумчивую изобретательность. Именно Ракшанин - и никто другой - явился реформатором русского уголовного романа, без которого не живет теперь ни одна легкая газета. Он первый ушел от уголовного романа с приключениями к уголовному роману с психологией, от подражаний Понсон дю Террайлю и Всеволоду Крестовскому к "маленькой достоевщине". Среди столичной так называемой полуинтеллигенции романы Ракшанина имели громадный и по-своему заслуженный успех.