-- Когда я при деньгах, я кормлю двух-трех таких, как Аркашка!
Эта реплика Несчастливцева - наилучшая характеристика странноприимного быта на ракшанинской даче, под Клином, где обитал он лето и зиму, частью ради своих слабых легких, частью - чтобы не очень душили кредиторы. Брошенные младенцы, покинутые женщины, интеллигенты без занятий, труженики без места, а иногда и просто ленивые лоботрясы находили у Ракшанина приют месяцами, жили, кормились...
В последние годы Ракшанин, говорят, зарабатывал хорошо. В мое с ним знакомство - еще не очень. Жить-то, конечно, можно было бы - и даже недурно, - но прошлые долги давили Николая Осиповича мертвою петлею; погашая их, он оставался без гроша на будущее, - приходилось работать вечно вперед и в количестве изумляющем. Редакция со средствами и участливая к своим сотрудникам, конечно, вырвала бы талантливого человека из мучительного положения раба, прикованного к письменному столу кредитного цепью. Но на такую редакцию набежать Ракшанину не было счастья. Платили ему иногда настолько скверно, что он долго стыдился признаваться мне, работавшему в богатейшей из петербургских газет.
А труд требовался адский, а при неаккуратности ставилось на вид, что, мол, конечно, вы мужчина не без талантов, но - было бы болото, черти будут.
-- Когда же вырастет ваш заработок? - спросил я его после тяжелого зрелища одной, особенно мучительной для него, уплаты, ради которой он безуспешно трепался по московским ростовщикам и должен был оставить заветную многолетнюю мечту свою - поехать на лето за границу.
Он - совсем зеленый с лица - только рукою махнул:
-- Никогда!
-- Да нельзя же так обращаться с полезнейшим сотрудником! Дайте им понять!
-- Со мною можно.
И действительно, с другими было так нельзя, но с Ракшаниным было можно. Я долго не понимал, в чем загадка, пока он сам не намекнул. В ранней молодости он имел несчастье уголовной судимости, с лишением прав, и из генеральского сына превратился в устьсысольского мещанина (в последние годы жизни ему, кажется, были возвращены права). Все это я знал раньше, чем знал самого Ракшанина, но - чего не знал, - это как пользовались прошлым грехом Ракшанина иные эксплуататоры его таланта. Судимость за всю жизнь прицепилась ядром ему на ногу. За грех мальчика жизнь мстила сорокалетнему усталому человеку! Всюду, где ни начинал Ракшанин новый труд, ему приходилось сперва проломить грудью стену злого презрительного предубеждения: не диво, что и сама грудь эта так скоро сломалась. Немудрено, что, однажды завоевав себе место, он цеплялся за него всеми силами и с ужасом помышлял о возможности, что вот - сорвется тут, и иди на новые поиски - с новым экзаменом, с новыми унижениями!.. И вот ему говорили: вместо двугривенного вы должны получать гривенник за строчку, - он брал! "Чики", то есть полустроки, не будут считаться - согласен! Фельетона мало, подай в ту же цену еще две статьи, - пишет! Бог наградил его страшною производительностью и хорошим слогом, который к концу жизни Ракшанина сделался, по-моему, даже красивее и благороднее, чем был. И, обрезываемый, усчитываемый в "чиках", давимый писатель лил строки, лил, лил - в мигренях, полуживой...