Повторяю: не было личной обиды и неприятности, которых Ракшанин не согласился бы зачеркнуть во имя человеколюбия, забыть и извинить по мягкости душевной, даже без предварительной церемонии прощения. Известный коммерсант, с которого написан сумбатовский "Джентльмен", напечатал в одной книге своей очень нехорошие и несправедливые намеки на критическую недобросовестность Ракшанина: дескать, ругаешься потому, что не "дадено". Ракшанин написал мне записку и буквально застает меня и В.П. Далматова ехать к купцу-писателю за объяснениями; сперва он требовал дуэли, но мы с Далматовым решительно тому воспротивились: мальчишеская выходка оскорбленного авторского самолюбия не стоила обмена пуль... да и вообще - что в жизни его стоит? Тогда Ракшанин успокоился на третейском суде - что предлагать мы и ездили. Я к своим посредническим обязанностям отнесся со свойственным мне в высокоторжественных случаях легкомыслием; но величественнейшая фигура Василия Пантелеймоновича Далматова, в длиннейшем черном рединготе, в таковых же перчатках и с зловещим лицом Гамлета, отравленного рапирою Лаэрта, для меня незабвенна. Возницу он выбрал тоже в каком-то похоронном стиле и значительно показал мне на лошадь:
-- Обрати внимание!
-- Ну?
-- Вороная!
-- Ну?
-- Грозное впечатление.
Историю эту нам легко удалось свести на нет, к обоюдным "сожалениям о недоразумении", и сам же Ракшанин вскоре хохотал над нею и потом остался с предполагаемым противником если не в близких, то, во всяком случае, в приличных отношениях. Путешествие же наше с Далматовым он просил меня рассказывать десятки раз... Вообще, пока ему человек нравился и был люб, в человеке том открывались им всевозможные достоинства и прелести: никто не умеет лучше вас читать стихов, никто не расскажет, как вы, смешного анекдота, голос у вас божественный и из себя вы Аполлон. Все это - до периода охлаждения, когда Ракшанин сжигал в вас все, чему поклонялся, с разжалованием в ничтожества, более быстрым, чем даже в "Герцогине Герольштейнской". А затем - подойдет умилительный стих, и - опять восторги! Страстный, порывистый темперамент Ракшанина всю жизнь мотал его от крайности в крайность, как некий блестящий и звонкий маятник. Судорожная поспешность крайнего решения сказывалась в нем как в журналисте по всем вопросам, которые искренно волновали его и задевали за живое. У него есть драма "Порыв", не сходившая со сцены лет десять, благодаря как собственным ее достоинствам, так и художественному исполнению главной роли Ф.П. Горевым, который постоянно включал "Порыв" в репертуар своих гастролей. Герой "Порыва" заявляет чуть не с места в карьер:
-- Я, женатый человек, люблю чужую жену, - поэтому я должен застрелиться!
-- В этом "поэтому", - говорила мне умная старая русская артистка, - весь Ракшанин, со всею своею стремительностью. Существуют десятки возможностей вывести из щекотливого положения героя, полюбившего от живой жены чужую, но Николай Осипович прыг козлом через все и прямо хвать за револьвер!
Жалостлив и отзывчив Ракшанин был удивительно.