И на путях литературы русской появился новый кающийся, удрученный собою странник:
Ходит с образом и книгою,
Сам с собою говорит
И железною веригою
Тихо на ходу стучит.
Лесков с болезненною поспешностью, страстно, мучительно пишет целый ряд рассказов, легенд, сказок, аллегорий, которые производят впечатление именно разговоров с самим собою человека, взволнованного душою в неугомонном запросе самоотчета. В нем всплывают идеи Виктора Гюго, Достоевского, Льва Толстого и требуют проповеди об униженных и оскорбленных, о любви к ближнему, об уничтожении искусственных граней человечества, о взаимодоверии людей между собою. Подобно Виктору Гюго, Лесков идет навстречу самым темным и искаженным типам человеческим, чтобы, проникнув сквозь грязь внешней оболочки, изобличить под нею искру святого света, готовности на подвиг добра: пусть шкура овечья, была бы душа человечья. Таков "Скоморох Памфалон", такова блудница "Прекрасная Аза", таков эмигрант "Шерамур", таков "Пугало" -- Селиван-дворник, таков "Аскалонский злодей". Таков даже "Бабеляр" и "Интригантус", купец Николай Иванович Степенев в "Полунощниках": человек, одуревший от пьянства и разврата, но с тайным чутьем природно хорошей натуры к правде, к честному и доброму слову и истинно благородному образу действий. "Будьте снисходительны! -- убеждает Лесков даже в своих легких сатирических рассказах, например в "Грабеже", в "Бесстыднике", в "Чертогоне", -- будьте снисходительны! Все мы люди, все мы человеки, никто не свят и на грех мастера нет! Не бойтесь друг друга, любите друг друга, верьте и помните, что деятельная любовь побеждает самое стойкое зло! -- неустанно поет Лесков, отзываясь, как эхо, Ясной Поляне. -- Прощайте, извиняйте, снисходите!.." Нет сомнения, что в гимнах и воплях этого всепрощения имеется в значительной степени элемент самозащиты. Лескова так многие и так часто изображали литературным чертом, что естественна в нем, -- вступившем на стезю покаяния, потребность доказать миру, что черти вообще не так страшны, как их малюют. Недавний узкий церковник, рьяный апологет "Соборян", он выступает теперь глашатаем широчайшей веротерпимости, слагает хвалу "Квакереям", говорит умные и гуманные речи по еврейскому вопросу и создает ряд резких протестов против явлений и людей, замещающих в жизни любовь Христову показными условностями формального благочестия. "Любовь покрывает множество грехов", -- гласит текст, взятый эпиграфом к "Прекрасной Азе". Это -- история египтянки, пожертвовавшей всем своим состоянием, чтобы спасти от позора семью обнищавшего эллина. "Ты вдвое безумна, если сделала это все для людей чужой веры", -- упрекают ее. "Не порода и вера, а люди страдали", -- отвечает Аза. В бедности она изнемогла и сама стала блудницей. Ее мучит совесть за настоящее, но подвигом своим в прошлом она счастлива. Однажды встречает она христианина и узнает от него о великом учителе, который "перстом на зыбучем песке твой грех написал и оставил смести его ветру". Аза умирает, не успев принять крещения... Пока христианская община недоумевает, по какому обряду хоронить раскаявшуюся блудницу, один из пресвитеров видит Азу -- "дочь утешения" -- входящую во врата отверстого неба. Добрые дела дают нравственный перевес самоотверженному и кроткому скомороху Памфалону над гордым пустынником Еремием, а дикому остяку-язычнику, брату "два раза крещенного Куськи Демяка" ("На краю света"), над десятками тысяч одноплеменников, официально записанных в списке христиан, но, кроме имени, ничего общего с учением Христа не имеющих, да и над миссионерами, которые их наобум, для вящей отчетности, бюрократически окрестили. Попытки, -- к сожалению, часто слишком успешные,-- профанации христианского авторитета грубыми суевериями и суровым односторонним пристрастием к внешней обрядности, уподобляющей веру "гробу повапленному", вызывали Лескова на смелые и резкие протесты. Тут на первом плане, конечно, опять должны быть упомянуты знаменитые "Полунощники" и "Зимний день", к сожалению, напугавший публику, а еще более прославленную целомудрием критику нашу своими натуралистическими подробностями. И эта отрицательная критика показных российских святошеств и лицемерии, нельзя не сознаться, выходила у Лескова удачнее и принесла больше пользы, чем его опыты создавать типы новой, положительной религиозности. Клавдия в "Полунощниках", толстовка в "Зимнем дне", добродетельный герой "Горы" и т.п. -- бледные тени идей, а не живые люди. Для того чтобы сделаться художником положительных идеалов, Лесков был человеком, слишком наново обращенным: он переживал еще период, когда неофит яростно ломает и сжигает старые кумиры, стыдясь своего былого им поклонения, новые же свои божества, восприняв их еще только чувством и инстинктом, воображает несколько наивно, смутно и чересчур уже схематически. В его дидактических рассказах всегда замечается та же черта, что в нравоучительных детских книжках или в романах из первых веков христианства: дурные мальчики, вопреки желанию автора, написаны куда живее и интереснее добронравных, а язычники привлекают внимание куда более христиан. Да и по характеру своему Лесков был гораздо больше сатирик-разрушитель, чем апостол-созидатель. Если он потерпел неудачу в амплуа сатирика, то причиною тому была единственная ретроградная тенденция и еще более дурная репутация его перводеятельности, обессилившая ядовитые стрелы "Смеха и горя". Сатира -- оружие передовых течений; в руках регресса она притупляется сама собою. Кроме Лескова, наилучшим тому примером может служить Алексей Толстой -- поэт бесспорного, хотя, по выражению А.П. Чехова, слишком "оперного" таланта, но сатирик вычурный и, за малыми исключениями, даже не смешной. А те исключения, которые смешны, принадлежат скорее к области юмористики, чем сатиры: некоторые прутковские пародии, "Сон статского советника Попова". Новый Лесков -- восьмидесятых годов и далее -- развернул свой сатирический талант очень широко. Не говоря уже о "Полуношниках" и о "Зимнем дне", надо отметить в этом отношении целый ряд остроумнейших бытовых анекдотов, написанных с тою лукавою серьезностью, которая была одним из самых характерных и опасных свойств лесковского таланта, кошачьего, царапающего когтями, скрытыми в бархатной лапке. Памятники тому -- "Мелочи архиерейской жизни", "Колыванский муж", "Сказание о сеножатех", "Бесстыдник", "Импровизаторы" и т.д. Одним из самых ярких примеров, как злобно компрометировать умел Лесков под видом глубочайшего уважения, остаются его выборки из "Пролога" -- "Легендарные характеры". Этот лукаво-серьезный тон, эта поразительная способность к злому притворству в задних целях были и страшным полемическим оружием Лескова, и слабым местом его как художника. Так приучил он читателя к своим двусмыслиям, что ему часто не верили уже и в искреннем лиризме, и, чтобы поверили, нужны были такие мучительно глубокие вопли авторского сердца, как "Тупейный художник" или "Человек на часах", в которых, -- я не боюсь сказать открыто, -- в Лескове чувствуется дарование выше "таланта", в которых он владеет сердцами и бьет по сердцам как гений.
Я не знал Лескова лично, видел его всего два раза в жизни, старым, больным и очень молчаливым. О тех же литераторах, которые знали Лескова и рассказывали о нем и в печати, и в обществе, я всегда получал впечатление, что, собственно говоря, они Лескова не знали, а только были знакомы с ним: так много в хранилищах этого литературного предания, которое свежо, а верится в него с трудом, -- мистификаций, гримас, игры не то глумливой, не то юродивой... По-видимому, душа Лескова отмыкалась для внешнего мира трудно, и свидетелей, несомненно, мучительного жития ее было и сохранилось немного. И это очень грустно, потому что, таким образом, едва ли не навсегда останется загадочною полоса странного и прекрасного прозрения, превратившая стареющего писателя из Савлов в Павлы, из гонителя -- в апостола гонимых. Что внешнее влияло на этот мощный внутренний переворот? Как дошел старый Лесков до полного крушения самого себя и постройки на старых развалинах нового Лескова?.. Для художественных догадок в герои психологического романа пропитанная "достоевщиною", да и не без карамазовщины даже -- фигура Лескова драгоценна, для исторического освещения -- "подобна истории мидян, то есть темна и баснословна". На основании одной литературной деятельности характеристика Лескова почти бессильна: так все пестро, сбивчиво, фантастично, противоречиво, сумбурно... так громадно неуклюжи и добро, и зло... Необходимы мемуары, дневники: а остались ли они? Необходима хорошо проверенная фактически и дельно освещенная психологическими мотивами биография... А кто ее знает и в состоянии написать?..
1904
ПРИМЕЧАНИЯ
Печ. по изд.: Амфитеатров А. Собр. соч. Т. 22. Властители дум. СПб.: Просвещение, 1914.