Академическая Библіотека Русскихъ Писателей . Выпускъ 2--4. Полное собраніе сочиненій М. Ю. Лермонтова . Томы 1--3. Подъ редакціей и съ примѣчаніями Д. И. Абрамовича. Изданіе Разряда Изящной Словесности Императорской Академіи Наукъ. Спб. 1910.
Свое изданіе Лермонтова Академія Наукъ рекомендуетъ "отвѣчающимъ требованіямъ науки и школы". Претензія -- слишкомъ широкая по плану и не оправданная исполненіемъ. Есть русская пословица: "на кота -- широко, на собаку -- узко". Она подходитъ къ академическому изданію. Оно мѣтило по двумъ цѣлямъ и ни въ одну не попало. Школѣ совершенно безполезны двѣ трети громаднаго изданія, въ которыхъ Лермонтовъ, еще далеко не великій поэтъ, но лишь мальчикъ, кропающій плохіе стихи, на плохомъ русскомъ языкѣ, блѣдные образами, спотыкливые въ размѣрахъ и слабые риѳмами. Лермонтовъ, классикъ русской литературы, Лермонтовъ, глубочайшій выразитель плѣнной русской мысли, блистательный красавецъ русскаго стиха, совершенно утонулъ въ Лермонтовѣ ученическихъ и черновыхъ тетрадокъ, въ Лермонтовѣ "приготовительнаго класса". Утопаніе Лермонтова взрослаго въ Лермонтовѣ подросткѣ началось еще 22 года тому назадъ (Висковатовская редакція изданія Рихтера). Теперь трясина ученическихъ тетрадокъ еще расширилась, и добраться сквозь нее къ Лермонтову взрослому стало еще труднѣе. Какую пользу въ состояніи принести школѣ этотъ "приготовительный" Лермонтовъ, мудрено сказать. Развѣ -- ободритъ легіоны мальчиковъ, тратящихъ время на виршеплетство, не унывать, но уповать. Потому что, вонъ, оказывается, Лермонтовъ сперва тоже ужасъ сколько прескверныхъ стиховъ написалъ, и по части этимологіи и синтаксиса былъ плоховатъ,-- (но терпѣніе и трудъ все перетрутъ, и, въ концѣ-концовъ, изъ него вышелъ таки Лермонтовъ! Такъ не думаемъ, чтобы въ подобномъ ободреніи молодая Россія гимназическаго возраста нуждалась. Самымъ полезнымъ въ школьномъ назначеніи изданіемъ Лермонтова было, есть и будетъ,-- "пускай слыву я старовѣромъ",-- то маленькое, сѣрое, дряхлое, дрянное, въ два томика, въ 12-ю долю, 1847 года. Въ немъ не было ни варіантовъ, ни разночтеній, ни черновыхъ опытовъ. Но оно такъ выразительно говорило о на рѣдкость взыскательномъ по самоотчету поэтѣ-гигантѣ, который, начавъ стихотворство 12 лѣтъ, лишь двѣнадцать лѣтъ спустя выпустилъ въ свѣтъ первую книжку свою и нашелъ возможнымъ включить въ нее, по выбору изъ безчисленныхъ стопъ исписанной бумага, всего лишь 28 стихотвореній. Къ этой первоначальной лермонтовской основѣ сороковые годы прибавили еще много чистаго золота и драгоцѣнныхъ камней. Пятидесятымъ и шестидесятымъ достались уже выработанные отвалы, въ которыхъ золото попадалось скупо, но все-таки просвѣчивало. Но дальнѣйшимъ старателямъ достались уже отвалы отъ отваловъ: среди ихъ грубой породы золотая блестка была въ такую рѣдкость, что, когда она попадалась, ей почти уже не вѣрили. Висковатовская редакція (1889 года), гордо заявляла: "Сомнительно, чтобы нашлось еще какое-либо неизвѣстное крупное сочиненіе, за исключеніемъ, конечно, писемъ... Быть можетъ, отыщется еще то или другое лирическое стихотвореніе, поэтъ ихъ разбрасывалъ, записывалъ на клочкахъ бумаги, столахъ, стѣнахъ,-- гдѣ попало; но и тутъ многаго ожидать нельзя". И, дѣйствительно, нѣкоторые изъ поздно найденныхъ, якобы лермонтовскихъ, стихотвореній, раньше почему то неизвѣстныхъ, оказывались по приглядкѣ и провѣркѣ хорошо забытыми стихами то Тютчева, то Полонскаго и какое-то, кажется, даже Некрасова. Если-бы старый, двухтомный сборникъ былъ хорошо выправленъ по подлиннымъ лермонтовскимъ текстамъ, т.-е. удалены были бы изъ него многія произвольности, внесенныя Краевскимъ и другими редакторами (надо сознаться, однако, далеко не всегда безвкусныя и ко вреду подлинника), то это изданіе явило бы школѣ именно того Лермонтова, который ей нуженъ. Потому что стоялъ въ томъ старомъ изданіи предъ нами воочію и во весь ростъ -- и запоминался весь сплошь наизусть -- поэтъ отъ головы до пятокъ, въ которомъ каждый вершокъ былъ поэтъ. Глубочайшій жрецъ образовъ и созвучій, не напечатавшій ни единой строки слабой, незрѣлой, не выдержанной, обновившій русскую поэзію выразительною цѣльностью міросозерцанія, въ 27 лѣтъ успѣвшій приблизиться къ тѣни Пушкина настолько тѣсно и по праву, что вотъ уже семьдесятъ лѣтъ прошло, а ни одно изъ позднѣйшихъ славныхъ именъ литературныхъ не могло, такъ сказать, протискаться между тѣми двумя законоположными именами. Академическое изданіе ссылается на слова Бѣлинскаго, что, когда дѣло идетъ о такомъ поэтѣ, то каждая строка, написанная его рукою, "принадлежитъ потомству и должна быть сохранена для него". Это совершенно вѣрно -- по скольку академическое изданіе желаетъ быть подспорьемъ литературно-исторической наукѣ, лермонтовѣдѣнію. Но Бѣлинскій совсѣмъ не рекомендовалъ каждую строку, написанную рукою Лермонтова, тащить въ школу для изученія. Полагаемъ, онъ не весьма обрадовался бы, видя, какъ молодое потомство въ 1911 году съ недоумѣніемъ перелистываетъ первый томъ академическаго изданія, стараясь понять:-- Да что же хорошаго въ этомъ ихъ знаменитомъ Лермонтовѣ? почему имъ такъ восторгались отцы? Вѣдь, по совѣсти то говоря, если бы весь этотъ первый томъ очутился въ печи, литература русская оттого пробѣла никакого не ощутила бы. Гг. Брюсовъ и Бальмонтъ въ наши дни -- не Лермонтовы же, а куда лучше пишутъ!.. И, что всего унылѣе, молодое потомство совершенно право, потому что весь первый томъ академическаго собранія сочиненій, половина второго и три четверти третьяго заняты стихами, которыхъ Лермонтовъ -- въ громадномъ большинствѣ -- не хотѣлъ, въ меньшинствѣ не рѣшался печатать, за ихъ слабостью и незрѣлостью. Въ ту же первую книжку 28 стихотвореній, которыя самъ Лермонтовъ призналъ достойными печати при жизни своей, входило изъ 284 номеровъ нынѣшняго академическаго перваго тома -- только одно: "Ангелъ".
Любопытно, что всѣ усердные пополнители, разжижающіе Лермонтова взрослаго Лермонтовымъ-ребенкомъ, какъ бы понимаютъ про себя ту скрытую непріятность, что труды ихъ -- по видимости, чего ужъ благоговѣйнѣе и похвальнѣе?-- по внутреннему существу оказываются совсѣмъ не похвальными, и результаты получаются далеко не благоговѣйные. Отсюда -- комическая подробность. Въ то время, какъ, обыкновенно, издатели другихъ авторовъ, въ своихъ предисловіяхъ, извиняются за возможности пропусковъ и нехватокъ, издатели Лермонтова начинаютъ оправданіями въ добавкахъ новыхъ текстовъ и въ заполненіи старыхъ пробѣловъ. Г. Абрамовичъ ссылается на авторитетъ Бѣлинскаго. Висковатовъ, двадцать лѣтъ назадъ, оправдывалъ себя тѣмъ, что, если руководиться прижизненнымъ выборомъ самого Лермонтова, то не должно, молъ, выпускать въ свѣтъ такихъ вещей, какъ, напримѣръ: "Парусъ" (Бѣлѣетъ парусъ одинокій), "На свѣтскія цѣпи", "Валерикъ", "Слышу ли голосъ твой", "На сѣверѣ дикомъ", "Любовь мертвеца" и т. д. Это возраженіе было и вѣрно, и не вѣрно. Вѣрно потому, что, дѣйствительно, всѣ эти перлы пущены въ печать не самимъ Лермонтовымъ, но, по смерти его, Краевскимъ и др. А не вѣрно, во-первыхъ, потому, что исчисленныя Висковатовымъ произведенія, за исключеніемъ "Паруса", относящагося къ 1832 году, написаны Лермонтовымъ въ 1840--41. Тогда ему было уже 26--27 лѣтъ, взрослый талантъ его стоялъ на точкѣ самаго могучаго развитія и буквально, ни одной строки не рождалъ слабой. А изъ старыхъ своихъ запасовъ этотъ выросшій талантъ лично сберегалъ еще, не публикуя, только тѣ черновыя, которыя онъ считалъ достойными новой окончательной переработки: сберегалъ темы, которыя мучили его тѣмъ, что ни за что не хотѣли вылиться въ совершенство, какое сдѣлалось его художественною потребностью,-- темы многихъ подготовительныхъ редакцій, но ни одной окончательной ("Демонъ", "Бояринъ Орша", "Измаилъ Бей", "Маскарадъ").
Итакъ, для школы академическое собраніе, какъ платье на кота, широко. Для науки оно, наоборотъ, слишкомъ узко. Мы охотно вѣримъ г. Абрамовичу, что имъ и сотрудниками его "текстъ произведеній критически провѣренъ по автографамъ или, когда таковыхъ отыскивать не удавалось,-- по копіямъ, заслуживающимъ наибольшаго довѣрія", и что "приняты во вниманіе и печатныя изданія, особенно же для тѣхъ произведеній, которыя появились въ печати при жизни поэта". Возьмемъ къ примѣру анализа редакціей рукописнаго матеріала юношескую поэму Лермонтова "Кавказскій Плѣнникъ". Благодаря внимательнымъ провѣркамъ г. Абрамовича, человѣкъ "науки", для котораго предназначается академическое изданіе, лермонтовѣдъ, можетъ узнать столь важныя тайны, какъ -- что стихъ 169-й "обложенъ ступенями горъ", въ автографѣ читается "Обложенъ степенями горъ", а г. Абрамовичъ такой хитрый, сразу догадался, что тутъ нужно у, а не е; что стихъ 283-й "Какъ иногда черкесъ чрезъ Терекъ" можетъ быть прочитанъ также "Какъ горецъ иногда чрезъ Терекъ"; что стихъ 300-й "Ужъ лукъ звенитъ, стрѣла трепещетъ", годится въ той же мѣрѣ, какъ "Что-жъ лукъ звенитъ, стрѣла трепещетъ". Всѣ подобныя изысканія г. Абрамовича, конечно, весьма серьезны, и заслуга ихъ немаловажна. Немножко напоминаетъ всѣ эти новооткрытыя Америки сценку изъ салтыковской "Современной Идилліи", когда біографы "Черную Шаль" Пушкина разработкѣ подвергали, чтобы издать ее въ двухъ томахъ съ комментаріями.
"При мнѣ въ теченіе трехъ часовъ только два первые стиха обработали. Вотъ видишь, обыкновенно мы такъ читаемъ:
Гляжу я безмолвно на черную шаль
И хладную душу терзаетъ печаль....
А у Сленина (1831 г., in 8-vo) послѣдній стихъ такъ напечатанъ:
И гладную душу дерзаетъ печаль...
Вотъ они и остановились въ недоумѣніи.