1841 г. Апрѣль.
*) Съ подлинника, сохранившагося у Александры Николаевны Бахметовой и ей подареннаго пріятелемъ Лермонтова, Николаемъ Ивановичемъ Поливановымъ. П. Б. (Бартеневъ).
Кому бы ни принадлежали эти шершавые стихи -- лермонтовскіе ли они, нѣтъ ли, хороши ли они, худы ли, но академическое полное собраніе сочиненій, претендующее на научность, не имѣло права пройти въ безмолвіи мимо апокрифовъ, снабженныхъ внушительными декораціями лермонтовской подлинности (альбомъ Бахметовой, Поливановъ) и принятыхъ за лермонтовскіе въ историческій журналъ редакторомъ-спеціалистомъ. Ихъ нѣтъ и у Висковатова, но имъ отмѣчена полемика о нихъ. Г. Абрамовичъ пропустилъ безъ отмѣтки этотъ, въ концѣ 80-хъ годовъ, довольно шумный литературный споръ. Онъ хорошо забытъ,-- мы, напримѣръ, должны откровенно сознаться, что не помнимъ, какъ онъ разрѣшился. Но онъ былъ, и въ позднѣйшихъ номерахъ "Русскаго Архива" мы не нашли отказа отъ перваго предположенія, чтобы это стихотвореніе было лермонтовскимъ. Между тѣмъ, повторяемъ: "Русскій Архивъ" -- журналъ спеціально-историческій, имѣетъ авторитетъ документальности и пользуется, по Лермонтову, довѣріемъ академической редакціи, ибо послѣдняя изъ него заимствуетъ многіе тексты и варіанты къ текстамъ (напр.-- "Прощай, немытая Россія"). Гдѣ же искать разгадки вопроса о принадлежности Лермонтову "И ты думаешь, будто я хладенъ и нѣмъ", какъ не въ полномъ собраніи сочиненій Лермонтова, выходящемъ подъ авторитетомъ академическаго изслѣдованія? Однако, ея нѣтъ, и нѣтъ. Такъ что читатель, нашедшій приведенное стихотвореніе въ "Русскомъ Архивѣ", такъ и оставляется академическимъ собраніемъ въ недоумѣніи: что же, молъ, обладаю я новымъ лермонтовскимъ произведеніемъ или подлогомъ?.. Послѣ академическаго изданія, авторъ такихъ сомнѣній возбуждать въ читателѣ не долженъ. Онъ долженъ быть разъясненъ до дна. Справка о приведенныхъ и другихъ, имъ подобныхъ, стихахъ въ примѣчаніяхъ г. Абрамовича была бы опять таки рѣшительно полезнѣе и интереснѣе, чѣмъ его любезныя, но весьма неумѣстныя, освѣдомленія о томъ, какъ В. В. Розановъ пользуется "Морского Царевною" для "собственныхъ исканій", въ какомъ-то своемъ старомъ фельетонѣ. Когда настанетъ такое высоко-юмористическое время, что академія будетъ издавать сочиненія г. Розанова, тогда г. Абрамовичъ и будетъ имѣть поводъ и случай комментировать "собственныя исканія" этого писателя. Сейчасъ же рѣчь идетъ о Лермонтовѣ, но вовсе не о томъ, когда, какъ и зачѣмъ, собственно, ищется г. Розановъ, самый неутомимый цитаторъ и самый крупный литературный неряха во всемъ русскомъ писательствѣ.
Непріятное впечатлѣніе въ примѣчаніяхъ г. Абрамовича оставляетъ полное отсутствіе у него собственнаго мнѣнія. "Видятъ", "усматриваютъ", "читаютъ", "говорятъ". Съ такою неопредѣленностью сообщаетъ онъ чужіе общіе взгляды на то или другое произведеніе Лермонтова, когда не можетъ рѣшительно избрать благую часть и прямо спрятаться за ссылкой на какого-либо предшественника своего по лермонтовѣдѣнію: Дудышкина, Ефремова, Висковатова, Введенскаго,-- либо кого-либо изъ критиковъ и историковъ литературы.
Поэтому читатель набираетъ довольно много справокъ о томъ, какъ по тому или другому Лермонтовскому поводу думали г.г. Веселовскій, Буренинъ, Розановъ, Котляревскій и др., по рѣшительно не знаетъ, что же думаетъ самъ то редакторъ, коему академія вручила полномочія редактировать Лермонтова? Въ чемъ сказался его то авторитетъ? Чѣмъ оправдано взятое имъ на себя порученіе?
Что остается "для ума и сердца" отъ редакціи г. Д. И. Абрамовича? Да, правду сказать, ровно ничего, если не считать его открытія, будто "Джуліо надо писать "Джюліо", а "Мцыри", какъ любезно сообщилъ ему г. Марра (опять-таки ссылочка на всякій случай: "не самъ грѣшу симъ ижемъ, Господи, но Марра моя соблазнила меня!") надо писать "Мцири"... Ну, "Джюліо", такъ "Джюліо"! "Мцири", такъ "Мцири"! Если отъ слова не станется, то отъ буквы тѣмъ паче... Немного это! Ну, а дальше то что же? А дальше пошелъ писать сплошной "прошлецъ"! Безъ прошлеца въ спеціальномъ изданіи, конечно, мудрено обойтись, но, все же, нельзя давать воли и простора "прошлецу" настолько, чтобы изъ-за "прошлецовъ" не видать было и свѣта иного въ лермонтовскомъ окошкѣ. Г. Абрамовичъ иного мнѣнія, ибо лелѣетъ "пришлецовъ" своихъ, какъ добрая няня, и коллекціонируетъ имъ совершенно по щедринскому рецепту изданія "Черной Шали" въ двухъ томахъ съ комментаріями. И потому то, какъ началось, такъ и кончилось. По прочтеніи полнаго собранія сочиненій Лермонтова въ академическомъ изданіи подъ редакціей профессора Д. И. Абрамовича,-- память наполняютъ не трагическіе образы лермонтовской поэзіи -- ни "Мцири" черезъ иже, ни даже вновь открытый, очень любопытный для біографіи поэта и преплохой, какъ литературное начинаніе, "Сынъ Вольности",-- а врываются въ нее, совершенно неожиданною узурпаціей, опять-таки сатирическіе образы М. Е. Салтыкова. А именно то "смятеніе чисто библіографическаго свойства", когда на вечерѣ у Грызунова ("Письмо къ тетенькѣ") поэтъ Мижуевъ прочиталъ за свое собственное стихотвореніе:
Подъ вечеръ, осенью ненастной,
Въ пустынныхъ дѣва шла мѣстахъ,
И тайный плодъ любви несчастной
Держала въ трепетныхъ рукахъ.