Страшнѣй не трепещетъ,
Когда вдругъ заблещетъ
Кинжалъ роковой".
(Лермонтовъ).
Этихъ двухъ примѣровъ достаточно, чтобы показать, что "Кавказскій Плѣнникъ" Лермонтова -- далеко не только простой пересказъ пушкинскаго "Кавказскаго Плѣнника", но представляетъ собою поэтическую компиляцію, въ высшей степени любопытно характеризующую и степень начитанности, и выборъ образцовъ, и единство настроенія мальчика-поэта. "Ступень" или "степень" -- для характеристики Лермонтова ничего не даютъ, кромѣ способности полуребенка къ опискамъ. Но далеко не безразлично было бы указать комментаріемъ къ "Кавказскому Плѣннику", что, въ свои 14 лѣтъ, Лермонтовъ былъ уже такъ напитанъ Пушкинымъ, что часто говорилъ его стихами, быть можетъ, самъ того не слыша и не замѣчая: настолько глубоко они вошли въ плоть и кровь начинающаго стихотворца. Абрамовичъ замѣтилъ, что въ одной рукописи стоитъ "А лукъ звенитъ, стрѣла трепещетъ", тогда какъ въ другой -- "Что-жъ, лукъ звенитъ, стрѣла трепещетъ". Но ему и въ голову не приходитъ отмѣтить, что и весь-то этотъ стихъ -- пушкинскій, изъ извѣстной эпиграммы на Андрея Муравьева:
Лукъ звенитъ, стрѣла трепещетъ
И, клубясь, исчезъ Пиѳонъ и т. д.
Равно, какъ не приходитъ ему въ голову снабдить соотвѣтствующимъ примѣчаніемъ картину смерти лермонтовскаго "Плѣнника":
Раздался выстрѣлъ -- и какъ разъ
Мой плѣнникъ падаетъ. Не муку,