Желтые ботинки, Брюсов и багаж...
Гризетка Жулёва ("Что за скверная девчонка") и девица "Совершенно веселой песни" Саши Черного -- одно лицо, но перекосившееся в смене поколений от водевиля к загулу с истерикой, от канкана у Ефремова или Марцинкевича к danse macabre {Пляске смерти (фр.); музыкальная пьеса мрачного или шуточного содержания в форме танца.}.
Думай, думай -- не поможет.
Сорок бед -- один ответ.
Из больницы на рогоже
Стащат черту на обед,
А пока,
Ха-ха-ха,
Не толкайся под бока!
Саша Черный пишет после Достоевского с карамазовщиною, после ницшеанства российского, после непротивленного прекраснодушия толстовского, после двадцатилетней эволюции декаданса после разочарований и распадений марксизма, после крушения революционной мечты, под веянием душного сирокко тяжкой реакции. Все эти влияния отложились на его даровании неизгладимыми пережитками и придают его творчеству сложность и острую едкость, незнакомые веселому Жулёву с товарищами. Тот и не мечтал о них, да и не мог мечтать. Шестидесятые годы -- расцвет материалистического фанатизма, эпоха большой прямолинейной веры, убежденной в своей победной непогрешимости и потому,-- за пределами прямых общественных битв, где она свистала свирепою сатирою,-- смеявшейся довольно добродушно: как над глупостями маленьких -- с взрослого высока. Стихотворения Саши Черного часто хватают современность в глубину психологическими штрихами, которые и не снились поэтам "Искры", а если бы приснились, еще Бог весть, не стали ли бы они от штрихов этих чураться,-- дескать, "лира, чистая лира"! Надо вспомнить и принять в соображение, что "лиры"-то мы, даже в восьмидесятых годах еще стыдились, как порока, взрослых людей недостойного. Посмотрите-ка "почтовые ящики" в юмористических журналах того времени: сколько попреков "лирою" приходилось получать от редакторов нам, тогдашним дебютантам!