"Мысль засветилась сквозь лицо, точно была ночь, и лицо было фонарь из бумаги, а в нем, как свечка, эта мысль".
Должен оговориться: из приведенных цитат две заимствованы не у г. Сергеева-Ценского, но -- одна у самого Марлинского, другая из повести под Марлинского, жестоко высмеянной В.Г. Белинским. Но, если читатель не знает этих двух фраз подлинно, то вряд ли ему удастся выделить их из общей трескотни вычур словесных, которые автор "Бабаева" почитает образною речью, но старая эстетика трезвого художественного реализма безжалостно обозвала бы праздною болтовнёю посредством "фигур и тропов".
Но и это, в конце концов, не столь уж важно. Автор -- хозяин своему перу, и г. Сергеева-Ценского личное дело, каким путем и вослед кому пустить его по бумаге. Кому нравится арбуз, а кому свиной хрящик. В этом отношении Тредиаковский равноправен с Шекспиром. Если г. Сергееву-Ценскому приятно и угодно изъясняться языком Марлинского, мы можем вчуже удивляться его вкусу, для XX века немножко как будто даже и патологическому, но никто не вправе быть ему указчиком: пиши так-то, а не этак-то. Не любо -- не читай, твоя воля, а писать, как ему любо, его, г. Сергеева-Ценского, воля.
Но вот в чем закавыка. Подобно образцу своему, Марлинскому, г. Сергеев-Ценский писатель талантливый, а, следовательно, заманчивый. В том же самом "Бабаеве" разбросаны эпизоды редкой художественной правды, которых не может не признать даже заклятый враг вычурной манеры, в какой они г. Сергеевым-Ценским повествуются. Например, весь большой эпизод под заголовком "Одна душа". Блестяще написана фигура денщика Гудкова, живые люди -- многие из офицерства. Уже одно то сопоставление, что г. Сергеев-Ценский, взявшись за офицерскую среду провинциального полка после купринского "Поединка", умеет остаться самостоятельным и нескучным, свидетельствует, что мы имеем дело с художником сильным. Манерность манерностью, а талант талантом. Кто манернее Бальмонта? А между тем, не зная, не изучая Бальмонта -- по крайней мере в "Будем, как солнце" -- не вникая в его щебечущие глубины и наивные наития -- разве можно сейчас говорить с весом и правом о ходе и уровне русской поэзии, о совершениях и горизонтах русской художественной мысли? Так что не в манерности художника штука, но в том -- ставит ли талант его позади своей манерности нечто такое, ради чего читателю стоит манерности этой подчиняться и проникать сквозь нее к основному смыслу творения? Продираться сквозь колючие дебри очарованного леса -- не худое дело, когда имеешь впереди обещание, что найдешь терем Спящей красавицы. В противном случае, -- только напрасная трата времени, сил и порча платья!
И вот тут-то приходится с сожалением повторить сказанное уже в начале этой заметки. Идти сквозь очарованный лес г. Сергеева-Ценского тяжело, сбивчиво и трудно, а вместо награды за подвиг чтения, получаешь в конце концов -- гадину.
Плачущий крокодил -- вот кто в полноте существа своего этот "интересный" поручик Бабаев, к которому г. Сергеев-Ценский старается привлечь не только внимание, но и симпатию почтеннейшей публики. Есть у Некрасова стихи о русском покаянном пафосе:
На миллион согрета,
На миллиарды тоскует, --
То-то святая душа!
Поручик Бабаев -- тоже из ряда святых душ, тоскующих по каждой им совершенной мерзости впредь до возможности -- по добровольному любопытству или властному предписанию -- совершить новую, злейшую паче прежних. Если по языку и пристрастию к блеску аффектации поручик Бабаев -- прямой потомок Грушницкого и бурнопламенных офицеров школы Марлинского, которую Лермонтов Грушницким пародировал, то по неисправимым мелким злобам своим, по жиденькой натурке, по сознательному бессилию и кокетливой лени на противление своей собственной, извнутри и извне испакощенной, воле, он--ближайший родственник тому скорпиону-импотенту, о котором Достоевский рассказал нам в "Записках из подполья". Сердит, да не силен, а охота на силу большая. В демоны и сверхчеловеки, как его ни растаращивай, Бабаеву не выйти, -- ну а по мелочам и в пределах малой ответственности или безответственности полной намерзить весьма в состоянии. И мерзит. И после каждой мерзости -- крокодиловы слезы. Да такие, что даже выпоротые Бабаевым мужики жалеют: